ЗООПСИХОЛОГИЯ

Стремление к объективному методу получило существенную под­держку со стороны сравнительной психологии — отрасли знаний, имеющей своим объектом сопоставление различных ступеней психического развития в эволюционном ряду. Активный научный интерес пробудило к ней дарвиновское учение. Наряду с классической работой «Выражение эмоций у жи­вотных и человека» (1872) Дарвином были написаны насыщен­ный фактами и идеями этюд «Инстинкт», а также «Биографиче­ский очерк одного ребенка» (1877)—важная веха в изучении детского поведения. Дарвиновские работы стали для психологии основополагаю­щими в нескольких аспектах. Они реализовывали объективный метод применительно к биопсихическим феноменам, правда в форме наблюдения, а не эксперимента; но наблюдение естество­испытателя может не уступать другим приемам исследования, о чем свидетельствовал триумф самого дарвиновского учения. Используя метод объективного наблюдения, Дарвин тщательно проанализировал, опираясь на обильный запас фактов, много­образие выразительных движений (главным образом при аф­фектах) у человека и животных и пришел к выводам об общем механизме их происхождения. В центре интересов Дарвина находилось не чувство, как испы­тываемое особью переживание, а двигательная активность, его выражающая, т. е. то, без чего эмоциональная реакция не может произвести полезный эффект в окружающей среде. Выразитель­ные движения — это лишь отдельные моменты поведения в об­щем процессе непрерывной и жестокой борьбы за существова­ние. Оскаленные резцы, взъерошенная шерсть, раскрытый рот и т. д. — все это средства воздействия и приспособления. У чело­века они — рудименты, напоминающие о тех временах, когда за сжатыми кулаками следовала физическая схватка, а вставшие дыбом волосы производили на противника устрашающее впечат­ление. Благодаря ассоциативному сдвигу они перешли к современному человеку, у которого в угрожающих или опасных ситуациях замечаются фрагменты некогда реального действия. «Гипотеза Дарвина при всей ее ограниченности и неспособно­сти объяснить социально-историческую природу человеческих эмоций вносила принцип объективного анализа в область тех актов, которые считались наиболее субъективными. Объяснял их Дарвин, обращаясь к реальному жизненному процессу, а не к заглядывающему внутрь себя сознанию. Идея развития психики в различных вариантах существовала до Дарвина, он доказал, что психическое у человека — лишь одно из ответвлений общего эволюционного древа. Это и стиму­лировало подъем сравнительной психологии. Обращение к по­ведению животных произошло после крушения стены, которую религия воздвигла между человеком и живой природой. Полные энтузиазма последователи Дарвина повсеместно ис­кали то, что соединяет человека с органическим миром. Что ка­сается области психологии, то здесь в атмосфере войны с реак­цией, защищавшей «богоподобие» человека, не обошлось без преувеличений, обусловленных неразработанностью объективно психологического знания об умственной деятельности. Дарвин доказал преемственность и родство животных и чело­века в отношении внешнего выражения эмоций. Противники же его учения, отвергая преемственность, спекулировали на свое­образии человеческого интеллекта. Это вынуждало дарвинистов обосновывать трактовку интеллектуальных особенностей чело­века как явлений, характерных для высшей фазы единого, ка­чественно однородного эволюционного ряда. Первым обратился к этой задаче друг и сподвижник Дарвина Джон Романее (1848—1894), чье сочинение «Интеллект животных»" (1882) приобрело большую популярность. Идеалистическая критика стремилась использовать уязвимые места этой книги для обви­нения автора в том, что он антропоморфизирует душевную жизнь животных и культивирует «метод анекдотов». Слабость позиции Романеса в его подходе к психике живот­ных была обусловлена ненадежностью представлений о психике человека, отразивших влияние интроспективной концепции. Ес­ли Дарвин ушел из-под этого влияния благодаря тому, что со­средоточился на объективном изучении телесных реакций при эмоциях, то Романесу этого избежать не удалось. Объективных критериев интеллектуальности не существовало. Оставалось ориентироваться на ее традиционную трактовку в психологии (в Англии — ассоциативной психологии). Романее, отбиваясь от критиков, в своих последующих рабо­тах «Умственная эволюция у животных» (1883) и «Умственная эволюция у человека» (1887) обвинял их в недопустимом прие­ме: они исходят из сознания современного, цивилизованного че­ловека и, сопоставляя его с психикой животных, немедленно на­ходят множество отличительных признаков, создающих впечатление качественного несходства. Однако если спуститься «вниз», сравнив животных — предков человека (человекообразных обезьян) и детей, то обнаружится, что различие между детской психикой и более примитивными психическими явлениями у жи­вотных существует «по степени, но не по роду». В целом Романее выступал как натуралист, стремившийся утвердить преемственность и единство психики на протяжении всего эволюционного процесса и вовсе не игнорировавший раз­личия между отдельными циклами и вариантами этого процесса. Он остро ощущал нужду в объяснении ступенчатости фило- и онтогенетического развития сознания. Однако его собственные гипотезы носили умозрительный характер. Они касались интел­лекта как комбинирования идей — простых и сложных, кон­кретных и абстрактных. Лишь в сознании человека возникают абстрактные «понятийные» идеи, которых нет ни у одного дру­гого живого существа. Историческая ограниченность взглядов Романеса состояла именно в том, что он применительно к пси­хике защищал эволюцию без дарвинизма. Он представлял ра­боту интеллекта по-локковски, а не по-дарвиновски, видя в ней усложнение элементов сознания, а не регуляцию поведения в проблемных жизненных ситуациях. Волна работ по сравнительной психологии, поднятая дарви­новским учением, непрерывно возрастала. Особенный интерес начиная с 80-х годов вызывают «социальные» формы поведения беспозвоночных, в которых видели прототип человеческих отно­шений. Сюда относятся труд Д. Леббока «Муравьи, осы и пче­лы» (1882), известные энтомологические работы Ж.-А. Фабра в последние десятилетия века, исследования Августа Фореля, в особенности его «Опыты и критические замечания об ощуще­ниях насекомых» (1887), и др. Зоопсихологи стали широко использовать психологические понятия, не прошедшие естественнонаучной проверки. Биологи незамедлительно на это отреагировали двумя направлениями. Оба направления существенно укрепили объективный метод изу­чения поведения в противовес субъективному. Одно возглавил Жак Леб, другое — Конвей Ллойд-Морган. Ллойд-Морган (1852—1936), профессор зоологии и геологии в Бристоле, сыграл важную роль в укреплении престижа срав­нительной психологии. Он выдвинул «закон экономии» (его при­нято называть каноном Ллойд-Моргана), согласно которому недопустимо объяснять поведение, исходя из более высокой пси­хической способности, если оно может быть объяснено способ­ностью, стоящей ниже в эволюционно-психологической шкале. Этот здравый взгляд, направленный против антропоморфизма, был изложен во «Введении в сравнительную психологию» (1894). Он подкреплялся большим количеством фактических сведений о поведении животных в различных ситуациях. Некоторые из них специально создавались автором. Ллойд-Морган полагал, что в ряде случаев животные дей­ствуют по методу проб и ошибок. Они достигают цели не сразу, Ао лишь после того как перепробуют наугад другие возможно­сти. В его понимании этот способ вовсе не означал «слепого» реагирования. Животное ищет путь, будучи вооружено опреде­ленными психическими средствами, недостаточными, однако, для вполне осмысленного действия. История свидетельствует, что новую психологию «делали» первоначально физиологи. К концу века настал черед зоологов. Перейдя к изучению приспособительного поведения, они попыта­лись разобраться в его механизмах. Вновь с еще большей силой разгорается дискуссия, начатая биологом Пфлюгером и фило­софом-идеалистом Лотце. Но на этот раз в ней появляются но­вые оттенки, в которых отразились изменения, произведенные Дарвином в понятии об организме и характере его взаимоотно­шений со средой. В центре дискуссии стоял вопрос о вариативности поведения. Напомним, что Пфлюгер и Лотце относили ее за счет пси­хических факторов, с тем, однако, существенным различием, что Пфлюгер понимал под этими факторами «сенсорную механику» как свойство серого вещества головного и спин­ного мозга, а Лотце — бессубстратную душу. В то же время оба оценивали рефлекторную дугу одинаково. Оба видели в ней автоматически срабатывающий и сам по себе (без вмешательства психики) не подверженный изменениям меха­низм. Теория эволюции заставила по-новому оценить возможности всех систем организма, в том числе и нервно-мышечной. Ее ла­бильность, изменчивость, подверженность общим законам эво­люции становились все более очевидными. Школа Сеченова, а затем и школа Шеррингтона преобразуют механистическое воззрение на рефлекс в биологическое. В 80-х годах появляются работы американских физиологов Ломбарда (1881, 1887), Болд-виша и Уоренна (1890), в которых доказывалось, что даже ко­ленный рефлекс нельзя рассматривать как неизменный и изо­лированный феномен. Мнение о том, что вариативность мышечных реакций детер­минируется психикой как таковой, теряло своих сторонников. Теперь уже телесное устройство само по себе считалось способ­ным к адаптивным и интегрированным актам без содействия со стороны психического начала, традиционная трактовка которо­го вносила нетерпимый для натуралиста налет субъективизма. Под давлением этих стремлений к трактовке адаптивного (ва­риативного) поведения, как противоположного психическому, сложилась теория ученика Гольца, Жака Леба (1859 — 1924), который сформировался в школе Шиффа (где считалось, что нервный процесс подчинен законам механического движе­ния). Леб также представлял механистическое направление. Нуж­но, однако, иметь в виду, что само это направление не остава­лось со времен Декарта неизменным. Формула «организм — это машина» наполнялась одним содержанием у Леонардо да Винчи, Галилея, Декарта, Гартли, Ламетри и совсем иным — в биоло­гии, где утверждались идеи дарвинизма, и опять-таки другим в век кибернетики. Каждая эпоха имеет свои задачи. Задача, которую решал Леб, состояла в том, чтобы объяснить, исходя из принципа ма-шинообразности, приспособительную деятельность живых су­ществ, их способность изменять поведение и научаться. К реше­нию этой задачи Леб приступал с позиций, которые были неве­домы его предшественникам. За исходное он брал не заранее дан­ную конструкцию организма, приводимую в действие толчками, идущими из среды, а самое физико-химическую среду, силовые воздействия которой определяют, направляют и преобразуют эту конструкцию. Идея единства всего органического мира привела к открытию такой фундаментальной формы жизни, по отноше­нию к которой все остальные являются производными. Ее Леб обозначил термином «тропизм». Теория тропизмов сложилась в обстановке, когда многие приверженцы дарвиновского учения стремились совместить его с физико-химическим пониманием жизни. В 80-х годах Леб про­водит ряд биологических исследований, давших фактическое обоснование теории тропизмов, провозглашенной в книге «Ге­лиотропизм животных и его соответствие гелиотропизму расте­ний» (1890). Тропизм по своей структуре напоминает рефлекс, поскольку представляет закономерную и неотвратимую реакцию живого на внешнее воздействие. Однако он несравненно универ­сальнее рефлекса, так как определяет характер поведения не только живых существ, еще не обладающих нервной системой, но и растений. Рефлекс как самостоятельный тип реакции, про­изводимой специализированным устройством, растворялся в об­щих физико-химических закономерностях протоплазмы. В описание организма как «химической машины» вносились два существенных корректива. В качестве эквивалента того, что традиционно считалось ощущением, выступала действительно фундаментальная для сенсорной сферы функция различения; к ней присоединялась не менее фундаментальная мнемическая функция, представление о которой как о всеобщем свойстве жи­вого было выдвинуто еще в 1870 г физиологом Герингом в речи «Память как общая функция организованной материи». Геринг имел в виду способность запечатления и воспроизведения. Леб также говорил об этом своеобразном свойстве, которое, по его словам, может быть имитировано машиной, подобной фонографу. Но этого, с точки зрения Леба, недостаточно для приобретения организмом опыта. Необходимо, чтобы два процесса, происходя­щие одновременно или в быстрой последователъности, оставляли следы, которые спиваются вместе, так что, если затем повторя­ется какой-либо процесс, необходимо должен повториться и другой. Этот механизм, названный «ассоциативной памятью», объяс­няет, почему данный стимул способен вызвать не только эффект, соответствующий его природе и специфической структуре сти­мулированного органа, но и произвести дополнительный эффект, который прежде вызывали другие причины. Наиболее решительно выступил против теории тропизмов американский зоолог Г. С. Дженнингс (1868—1947), сделавший на основании своих многочисленных экспериментов вывод о не­возможности объяснить адаптивные, легко модифицируемые ре­акции простейших с помощью физико-химических категорий. Между стимулом и поведенческим эффектом нет однозначной связи, подчеркивал Дженнингс. В промежутке между ними дей­ствуют дополнительные факторы. В целом ситуация, сложившаяся на рубеже XX в., напоми­нала то, что происходило в середине XIX в. Правда, биологи­ческий объект был другой: тогда — обезглавленная лягушка, теперь— инфузория. Но картина была сходная. Расхождения касались не фактов, в достоверности которых никто не сомне­вался, а их истолкования. Кардинальный вопрос был сформулирован в заглавии статьи немецкого зоолога А. Бете «Должны ли мы приписывать му­равьям и пчелам психические качества?» (1898). Сам Бете отве­чал на этот вопрос отрицательно и в следующей статье совмест­но с Т. Бером и Икскюлем изложил проект «объективирующей номенклатуры в физиологии нервной системы» (1899). Проект предусматривал переделку всей традиционной психологической терминологии в строго .физиологическую (ощущение заменялось термином «рецепция», память—«резонанс» и т. п.). Расчет был на переход к вполне объективному анализу. Предпосылкой же проекта служило мнение, что психические явления недоступны естественнонаучному, объективному изучению. Однако оно не встретило сочувствия у ряда натуралистов, в частности у Лес-гафта, который, выступая с резкой критикой Бете, Икскюля, Циглера и других биологов, подчеркнул, что любой односторонг ний анализ физиологических и психических явлений разрывал органически слитое и приводил к совершенно ложным выводам. Дженнингса же совершенно не соблазнила перспектива до­стигнуть объективных стандартов в изучении поведения живых существ ценой игнорирования психики. Размышления Дженнинг­са напоминают уже не дискуссию Пфлюгера с Лотце, а проис­шедшую через несколько десятилетий дискуссию Толмена со «строгими» бихевиористами. Дженнингс хорошо понимал, что препятствием является вопрос о природе факторов, которые действуют между стимулом и реакцией («промежуточных пере­менных», по терминологии Толмена). По какому типу следует Их мыслить? Леб утверждал, что по типу физико-химических процессов, его противники — по типу психологических. Бете и его соавторы заняли агностическую позицию: объективного опи­сания достаточно для целей зоолога, так как субъективное не­познаваемо. Дженнингс не принял ни учение о тропизмах, ни позицию игнорирования внутренних факторов. Но можно ли инфузории приписать сознание? Дженнингс пытался пройти мимо Сцил-лы — механицизма и Харибды — антропоморфизма. И хотя он этого пути не нашел, сам поиск говорил о рождении новых тенденций. Два момента были выделены Дженнингсом в регуля­ции вариативного поведения. Прежде всего обмен веществ. Ре­акции на внешние силы в значительной своей части могут быть объяснены влиянием этих сил на обменные процессы внутри ор­ганизма. Опыты показывали, что с изменением характера пита­ния менялось и внешнее поведение. Но по какому принципу происходит это изменение? И тут Дженнингс высказал положе­ние, совпавшее с уже известной нам точкой зрения Ллойд-Мор­гана: животное действует способом проб и ошибок. Он повторил на инфузориях ставший широко известным опыт Киннемана с макаками, которые должны были найти корм в одном из со­судов одинаковой величины, но различной формы. Инфузории и макаки решали задачу однотипно. Животное действовало ха­отично, пока случайно не наталкивалось на нужное направление. Тогда число проб, ведущих к цели, и соответственно время, за­трачиваемое на ее достижение, начинало падать. Ллойд-Морган и Дженнингс были зоологами, но логика ис­следования вынудила их решать психологические задачи. Они приступали к ним без предвзятой интроспекционистской уста­новки. Они исходили из объективных проявлений жизнедеятель­ности и вместе с тем считали характер этих проявлений свиде­тельствующим о действии причин психологического, а не только физиологического порядка. Оба внесли существенный вклад в подготовку почвы для утверждения объективного метода в психологии. Наряду с формами поведения, приобретенными в индиви­дуальном опыте, объектом естественнонаучного анализа ста­новятся инстинкты как системы действий, которые свойственны целому виду, отличаются постоянством и коренятся в общем механизме наследственности. Здесь также возникли коллизии, отразившие в общем виде столкновение механистического спо­соба объяснения с субъективно-психологическим и неудовлет­воренность передовой естественнонаучной мысли обоими этими подходами. Постоянство, машинообразность инстинктов говорили как будто в пользу их безразличия к психическим моментам. Этот механистический взгляд укреплялся в силу убеждения в его полном соответствии той картине мира, которую создало детерминистское естествознание. Положение, однако, осложня­лось возникновением новой, детерминистской теории — дарвинов­ской биологии, с точки зрения которой невозможно было при­знать возникновение и развитие каких бы то ни было жизнен­ных феноменов, не выполняющих полезной для организма работы. Поскольку психическое понималось как сознательное, дарвинисты, взявшиеся за изучение инстинктов, признали в ка­честве их непременного фактора деятельность сознания. Как уже отмечалось, вскоре этих дарвинистов (Романеса и др.) стали обвинять в том, что они насаждают «метод анек­дотов»— приписывают животным сугубо человеческие формы переживаний, мышления, воли и т. д. Но «метод анекдотов» вовсе не был порождением невежества или дилетантизма. Он возник из попытки преодолеть несовместимое с дарвинизмом декартовское представление о животных как чистых автоматах и утвердить реальную ценность психического в эволюции жизни. Поскольку, однако, дарвинисты в сравнительной психоло­гии не имели первоначально никакого иного воззрения на пси­хику, кроме выработанного в лоне интроспекционизма, их утверждения о наличии сознания у животных неизбежно ста­новились антропоморфическими, а тем самым и несовмести­мыми с критериями научности. Отсюда возникала дилемма — либо механицизм, либо интроспекционизм, которая может быть здесь (как и во всех других разделах психологии) преодолена только путем преобразования самого понятия о психическом. Мы видели, как логика развития научного знания влекла к пре­одолению этой дилеммы тех зоологов, которые изучали инди­видуально-вариативное поведение животных. В области изучения инстинктов на рубеже XX в. над ней бился зоолог В. А. Вагнер (1849—1934) — основоположник зоопсихологии в России. Отстаивая эволюционный подход, он провел цикл экспериментальных исследований инстинктивной деятельности животных, главным образом при возведении ими различных построек: о строительных инстинктах у пауков (1894), о водяном жуке-серебрянке (1900), о городской ла­сточке и ее постройках (1900), о жизни шмелей (1907). Все эти работы служили обоснованием выдвинутой автором про­граммы построения зоопсихологического знания, исходя из объективного метода. Проблема познаваемости психических актов приобрела в связи с изучением поведения животных новый смысл, какого она не имела прежде на уровне изучения человека. Сперва эта проблема решалась в традиционно-интроспективном плане. Ро­манее подчеркивал, что, кроме суждения по аналогии, нет иной возможности познать психику не только животных, но и других людей. Как полагал этот натуралист, мы соотносим свои умст­венные состояния с действиями нашего собственного организма, а затем, наблюдая сходные действия других существ, решаем, что у этих существ имеются аналогичные внутренние процессы. С развитием зоопсихологии, ориентировавшейся на точное и объективное исследование поведения, метод аналогии скомпро­метировал себя, выродился в «метод анекдотов». Но тем самым лишалось объяснительной ценности и породившее его общее представление о путях познания психической активности любого организма, рассматриваемого как объект наблюдения и экспе­риментирования со стороны другого. И очень скоро сдвиги, совершившиеся на почве естественнонаучного анализа психики животных, оказали необратимое воздействие на анализ психики человека.
}