ФРЕЙДИЗМ

Ни одно направление не приобрело столь громкую известность за пределами психологии, как фрейдизм. Это объясняется влиянием его идей в странах Запада на искусство, литературу, медицину, антропологию и другие области науки, связанные с человеком. Названоэто направление по имени Зигмунда Фрейда (1856— 1939). Сам Фрейд обозначил его термином «психоанализ». 3. Фрейд родился в Моравии (Чехословакия) в семье неудач­ливого мелкого коммерсанта. Поступив на медицинский фа­культет в Вене, Фрейд наряду со слушанием лекций не­сколько лет с большим усердием работал в Физиологическом институте Эрнста Брюкке — одного из создателей физико-хи­мической школы в физиологии. Фрейд усвоил символ веры этой школы — принцип строжай­шего детерминизма в пределах закона сохранения и превращения энергии и взгляд на организм как на энергетиче­скую величину В 1881 г. он получил степень доктора меди­цины и из-за того, что евреям в Австро-Венгрии путь к акаде­мической карьере был закрыт, занялся частной практикой . Фрейд к тому времени уже был известен в научных кругах серьезными исследованиями по анатомии нервной системы. В 1895 г. его захватила идея реформы психологии. Он ра­ботал над «Проектом научной психологии», в котором предла­гал объяснять внутренние психические явления в объективных, количественных понятиях. «Цель психологии, — писал он в этом незаконченном проекте, — представить психические про­цессы в количественно определяемых состояниях специфиче­ских материальных частиц». «Проект...» яв­лялся первой попыткой Фрейда осмыслить в границах теории эмпирический материал, имевшийся у него как врача-невро­лога. Довольно обширная практика ставила перед ним и за­ставляла решать клинические задачи, которые невозможно было осмыслить в традиционных представлениях. Напомним о ситуации в медицине. До Вирхова мнение о том, что переживания человека отражаются на состоянии его здоро­вья, принималось многими медиками. Но успехи патологии при­вели к убеждению, что если под микроскопом невозможно об­наружить изменений в клетках, то нет оснований говорить о болезни. Между тем пациенты доктора Фрейда действительно стра­дали: нельзя было понять причины их страданий исходя из устройства нервной системы, нельзя было их избавить от стра­даний, воздействуя на это устройство физическими средствами. Фрейд познакомился с другим практикующим врачом, Иоси­фом Брейером (1842—1925), с успехом лечившим истерию. Для этого заболевания характерны различные расстройства движений, речи, зрения, памяти и др., которые, однако, явля­ются функциональными, поскольку больного можно от них из­бавить с помощью психотерапии. Брейер использовал гипноз. Учение о гипнозе начало привлекать внимание ученых бла­годаря работам английского хирурга Джеймса Бреда (1795 — 1860). Он применял гипноз для обезболивания и предложил для обозначения гипнотических состояний взамен скомпроме­тировавшего себя месмеризма термин «нейрипнология» (от ко-торого и происходит термин «гипноз»). Брейер не занимался специально вопросом о природе гипноза (как известно, этим вопросом занимались парижская и нансийская школы). Он просто применял его в лечебных целях. Находясь в состоянии гипноза, больной вспоминал о событиях, которые предположи­тельно вызывали тот или иной симптом. При этом оказыва­лось, что сам по себе рассказ о них иногда избавлял от симп­тома. Брейер назвал описанный феномен древнегреческим термином «катарсис», примененным некогда Аристотелем для обозначения «очищения души» при восприятии трагедии. Из совокупности связанных с лечением и изучением исте­рии фактов вытекало, что: а) аффективно окрашенные впечат­ления, вытесненные в силу каких-то причин из сознания, про­должают оказывать влияние на человека и могут придать его поведению патологический характер; б) источник патологиче­ских изменений для самих больных неизвестен, ими в обычных условиях неосознаваем; в) чтобы добиться лечебного эффекта, нужен гипнотический сон, при котором возможно освобождение от травмирующих эмоций путем «катарсиса». Какие-то мысли или импульсы оказываются неприемлемыми для инди­вида. Но они не исчезают. Их заместителем становятся симп­томы истерии. Но если этим мыслям или импульсам предоста­вить возможность вновь появиться в сознании, наступает облегчение и заменявшие их симптомы либо исчезают, либо ста­новятся менее резкими. В этой картине можно различить намеки на многие пред­ставления будущего психоанализа: и о бессознательных им­пульсах, про которые индивид не знает не из-за слабости своей памяти, а из-за их несовместимости с установками его личности, и о динамике этих импульсов, прорывающихся в виде странных расстройств движений или чувственных вос­приятий, и об очистительной роли воспоминаний о ситуациях, нанесших травму. Но из фактов как таковых и даже приемов их добывания (таким приемом, в частности, было использование Брейером гипноза) сами по себе теоретические идеи не возникают. За объяснением демонстраций доктора Брейера и своего соб­ственного, врачебного опыта Фрейд поехал в Париж к Шарко, который, как отмечалось, не признавал других причин исте­рии, кроме органических, чисто телесных. Как-то вечером в ча­стной беседе Шарко сказал Фрейду, что странности в пове­дении невротика могут иметь сексуальные основания. Роль сексуальных моментов в этиологии неврозов отмечалась и дру­гими врачами. Никто из них, однако, не акцентировал эту роль и тем более не считал сексуальное влечение главным двигателем поведения, как вскоре начал утверждать Фрейд. Признать роль сексуального фактора еще не значило опреде­лить свою позицию в столкновении двух течений в невроло­гии—«органического» и «психологического». Ведь влияние этого фактора можно было объяснить чисто соматическими причинами — функционированием половых желез, нервных центров и т. д. Вернувшись от Шарко, Фрейд продолжал использовать в качестве терапевтического средства гипноз, правда без осо­бого успеха. Он попытался также применить электротера­пию— причиняющий страдания орган раздражался электриче­ским током. Успех оказался незначительным. Мы упоминаем об этом, чтобы подчеркнуть, что ни предположение о бессозна­тельных переживаниях (на которое наталкивала неврологиче­ская практика), ни использование гипноза с целью обнаружить вытесненные из памяти аффекты, ни упор на сексуальный фактор — ни один из этих моментов сам по себе (или в совокупности) еще не привел Фрейда к его идее об особой психической детерминации, хотя и готовил почву для этого. Более того, все, что наблюдалось им в поведении пациентов и что требовало его вмешательства как врача, долгое время еще не осмысливалось им в виде общей теоретической схемы. Когда же была предпринята первая попытка осмысления, то исходными для Фрейда, как свидетельствует «Проект...», ока­зались не психологические, а физиологические принципы. Дилемма, возникавшая тогда перед каждым мыслящим врачом, была того же типа, что и дилемма, с которой сталки­вались натуралисты при изучении мозга, органов чувств, мы­шечных реакций. Естественнонаучное объяснение означало в ту эпоху только одно: выведение психических явлений из устройства тела и совершающихся в нем физиологических (фи­зико-химических по природе) процессов. Психические явления темны, неопределенны, запутаны. Ища их причину в строении нервных клеток (нейрогистология, с изучения которой Фрейд начинал свою карьеру, быстро развивалась в рассматривае­мый период), врач остается на твердой почве. Обращаясь к психическому как таковому, он попадает в зыбкую область, где нет опорных точек, которые можно было бы проверить с помощью микроскопа и скальпеля. Но естественнонаучный опыт вынуждал признать за психическим самостоятельное зна­чение. Именно этого мнения придерживались такие исследова­тели, как Пфлюгер, Гельмгольц, Дарвин, Сеченов, в строго на­учном складе мышления которых никто не сомневался. Какую позицию занять натуралисту и врачу при столкно­вении с фактами, не укладывающимися в привычные анатомо-физиологические представления? Традиция могла предложить единственный выход: вновь вернуться к понятию о сознании. Но в эпоху, когда указанное понятие не приобрело серьезного научного содержания, это значило вновь оказаться в бесплод­ной области идеалистической, субъективной психологии. Для Гельмгольца вопрос звучал так: если образ невыводим из устройства сетчатки, а старое представление о сознании как конструкторе образа не может быть принято, чем заменить это представление? Для Сеченова вопрос имел исходный смысл, но применительно к действию, а не к чувственному образу: если целесообразное действие невыводимо из простой связи нервов, а старое представление о сознании и воли как регуляторах действия не может быть принято, чем заменить это представ­ление? Аналогичный вопрос, но уже в отношении другого пси­хического явления — мотива — возникал у неврологов, постав­ленных перед необходимостью понять побуждения своих пациен­тов. П. Жане, обучавшийся у Шарко, который не признавал другой детерминации, кроме органической, отступает от символа веры своего учителя и выдвигает понятие о психической энергии. Логика развития позитивного, экспериментально контро­лируемого знания о различных аспектах психической реаль­ности привела к тому, что возникла новая альтернатива ана-томо-физиологическому объяснению этой реальности — отлич­ная от субъективно-идеалистической концепции сознания. Эта альтернатива, разводя понятия о психике и сознании, вела к учению о бессознательной психике. Мы уже имели возмож­ность убедиться в том, что, складываясь в недрах естествознания (прежде всего физиологии), оно явилось подлинным открытием психической реальности. На него указывали такие тер­мины, как «бессознательные умозаключения» (Гельмгольц), «бессознательные ощущения или чувствования» (Сеченов), «бессознательная церебрация» (Кариентер). По звучанию они походили на понятие о бессознательном, восходящее к Лейб­ницу, воспринятое Гербартом и приобретшее глубоко реакци­онный иррациоаналистский смысл у философов Шопенгауэра и Гартмана. Но только по звучанию. В действительности бес­сознательное у Гельмгольца, Сеченова и других натуралистов принципиально отличалось от своих философских псевдодвой­ников позитивным естественнонаучным содержанием. Сказанное важно для понимания притязаний Фрейда. Он усматривал свою заслугу в том, что создал психоанализ как «науку о бессознательных психических процессах». С именем Фрейда прочно ассоциируется понятие о бессознательном. Мно­гие авторы справедливо подчеркивают, что это понятие имеет длительную дофрейдовскую историю. Но эту историю запол­няют обычно только философские учения, что может лишь ук­репить убеждение в том, что бессознательное в качестве предмета эмпирического конкретно-научного исследования впервые выступило у Фрейда. Между тем психологические категории образа и действия, складываясь в качестве научных до Фрейда, не имели своим неотъемлемым признаком представ­ленность отображаемых объектов в сознании. Следует также иметь в виду, что две главные школы экспериментальной пси­хологии— структуралистская и функционалистская — вопреки их программным притязаниям создать науку о сознании не смогли. Учитывая эти моменты, нетрудно понять вывод фрей­дистов, будто до Фрейда психологии как науки вообще не су­ществовало. Однако концепцию Фрейда необходимо рассматривать в том идейно-научном контексте, в котором она возникла и раз­вивалась. Тогда становится очевидным, что понятие о бессо­знательной психике ко времени, когда Фрейд сделал его своим девизом, уже прочно утвердилось на естественнонаучной почве в противовес интроспективно трактовавшемуся сознанию. По­учительна в этом плане научная биография Фрейда. Долгие годы его мысль следовала канонам физиологического объясне­ния всех жизненных процессов. Уже накопив большой опыт изучения истерических симптомов, гипнотических состояний и т. п., он, ученик Брюкке, продолжал считать единственно сов­местимым с научным подходом к этим явлениям физико-хими­ческий. В 1895 г. вышла его первая книга, написанная совме­стно с Брейером, «Исследование об истерии». От нее принято вести историю психоанализа. Следует отметить, что «Проект...», где проводился ради­кально редукционистский взгляд на психику, он начал писать после «Исследований...». Дилемма — либо «чистая» физиология, либо обращение к сознанию как источнику стремлений, целей и т. д. — все еще не была им решена. И это было в середине 90-х годов, когда передовая психофизиология уже выработала концепцию, альтернативную древнему дуализму сознания и тела. Вскоре, однако, произошел перелом в воззрениях автора «Проекта...». Биографы объясняют это различными личными обстоятельствами жизни Фрейда: разрывом с Брейером («Яблоком раздора» был вопрос о роли сексуального фактора, которому Фрейд стал приписывать всемогущую роль в этиологии неврозов. По этим же причинам он впоследствии решительно порвал отношения со многими своими учениками); тя­желой депрессией и невротическим состоянием, от которого, как он полагал, его спас упорный, каждодневный анализ соб­ственных переживаний, комплексов, сновидений; смертью отца.

По мнению главного биографа Фрейда, Джонса, это обстоятельство позволило Фрейду освободиться от комплекса, создаваемого ролью отца в бессознательной жизни личности. Главная книга по психоанализу «Толкова­ние сновидений» была написана через два года после кончины отца Фрейда.

В этих объяснениях отчетливо выступают субъективизм и антиисторизм, изначально присущие психоаналитическому мышлению: постулируется, будто источник любых идей, кон­цепций, переходов от одних представлений к другим может быть только один — внутриличностные пертурбации и конф­ликты. За несколько лет, разделяющих «Проект...» Фрейда и его книгу «Толкование сновидений» (1900), где излагалась первая психоаналитическая программа, в его личном развитии действительно произошли серьезные изменения. Но личное отражало социальное и идейно-научное. Зарождение и развитие психоанализа было обусловлено сложным взаимодействием социально-идеологических и логико-научных обстоятельств. Наступила эпоха империализма, резко обострившая все социальные противоречия. В философии стали доминировать иррационализм, мистика, учение о том, что перед голосом инстинктов бессилен ничтожный голос сознания. Не­стабильность экономической и политической жизни порождала в мелкобуржуазной среде чувства беспокойства, подавленно­сти, неуверенности в будущем. В этой атмосфере и складыва­лась система взглядов Фрейда на строение и динамику психи­ческой деятельности. Представление о том, что поведением людей правят ирра­циональные психические силы, а не законы общественного раз­вития, что интеллект — аппарат маскировки этих сил, а не средство отражения реальности, позволяющее ориентироваться в ней, что индивид и социальная среда находятся в состоянии извечной и непрерывной тайной войны,— все эти представле­ния говорили о том, что философия психоанализа шла в фар­ватере реакционных идеологических течений эпохи империа­лизма. Философская доктрина психоанализа деформировала его конкретно-научные факты, методы и модели. В результате деформированным оказался и ответ на запросы логики разви­тия науки. Они заключались в необходимости разработки ка­тегориального строя научно-психологического мышления, в ча­стности категорий мотивации и личности. Ответ на эти за­просы и искал Фрейд, когда в его взглядах совершился перелом, выразившийся в переходе от физиологических объяс­нений к психологическим, от представлений о нейродинамике к представлениям о психодинамике. Подобно появившимся через десятилетие бихевиористам и гештальтистам, Фрейд выступил против традиционной психо­логии с ее интроспективным анализом сознания. Основной проблемой психоанализа являлась проблема мотивации. По­добно тому как образ (главный предмет гештальтистов) и действие (главный предмет бихевиористов) суть реалии, вы­полняющие жизненные функции в системе отношений инди­вида и мира, а не внутри замкнутого в самом себе рефлекти­рующего сознания, одной из главных психологических реалий является мотив. Интроспективная психология отождествила образ с феноме­нами сознания, действие — с операциями «внутри ума», а мо­тив соответственно представила в виде актов воли, желания, хотения, исходящих от рефлексирующего субъекта как конеч­ной причинной инстанции. Этой концепции издавно противо­стояло естественнонаучное воззрение, стремившееся свести образ к следам внешних раздражителей, действие — к рефлексам, мотивацию — к биологическим импульсам. Психология рождалась, преодолевая расщепление жизнедеятельности, перебрасывая мосты между сознанием и организмом, вырабатывая собственные категории. В психоанализе превратно отразилась потребность в разработке категории мо­тива, в исследовании объективной динамики мотивации,которая неидентична ни ее интроспективной представленности, ни ее физиологическому субстрату. Переход Фрейда от строго физио­логических объяснений в «Проекте...» к строго психологической интерпретации поведения в «Толковании сновидений» запечат­лел на уровне творчества отдельного исследователя события, происходившие в масштабах истории психологического позна­ния. Поэтому попытки объяснить этот переход обстоятельст­вами личного характера несостоятельны. Он был подготовлен предшествующим опытом Фрейда как врача-невролога, его изу­чением истерии, использованием психотерапевтических средств, наблюдениями, наводившими на мысль о роли сексуальных мо­ментов в этиологии некоторых неврозов и др. Опыты с гипнозом (в частности, изучение так называемого постгипнотического внушения) показали, что чувства и стремления могут направлять поведение субъекта, даже когда они не осознаются им. Так, если внушить пациенту, чтобы он по пробуждении от гипнотического сна раскрыл зонтик, то он вы­полнит эту команду. Однако адекватно объяснить мотив своих действий не сможет и попытается придумать фиктивную вер­сию. Подобного рода феномены подготавливали представление Фрейда о том, что сознание маскирует непостижимые для ин­дивида мотивы его поступков. В дальнейшем от гипноза как метода психотерапии он отказался. Обычно это объясняют тем, что Фрейд в отличие от Брейера не мог столь же удачно поль­зоваться этим методом. Возможно, однако, что имелись и дру­гие основания: при гипнозе внушаются команды, исходящие от врача, а это может оказать блокирующее воздействие на спон­танные, свободные от чьего бы то ни было внешнего давдения тенденции личности. Вместо гипноза Фрейд стал широко применять методику «свободных ассоциаций». К ней он пришел в ходе своих психотерапевтических сеансов. Первоначально во время этих сеан­сов он быстро задавал вопросы пациентам, время от времени перебивая их ответы своими замечаниями. Однажды он столк­нулся с пациенткой, которая протестовала против того, что ей мешали беспрепятственно излить поток своих мыслей. После этого случая Фрейд изменил тактику и перестал вмешиваться в спонтанный рассказ больного. Он начал требовать, чтобы пациенты, находясь в расслабленном состоянии (например, лежа на кушетке), не ставя перед собой никаких интеллек­туальных задач, непринужденно высказывали любые мысли, приходящие им в голову, какими бы странными они им ни ка­зались. Очевидно, что за измененной тактикой психотерапии стояли определенные взгляды на детерминацию речевых ассоциаций. Предполагалось, что их течение не случайно и не хаотично, а определенным образом детерминировано. В самом по себе мнении о строго причинном характере ассоциаций ничего ори­гинального не было. С момента своего возникновения ассоциа­тивная теория являлась не чем иным, как распространением принципа причинности на область психических явлений. Мы отмечали, что Эббингауз в целях раскрытия закономерностей научения устранил из этих ассоциаций смысловое содержание, изобретя «бессмысленные слоги». Фрейд прибег к «свободным ассоциациям» с совершенно иной целью. Ему важно было проследить ход мысли своих пациентов, скрытый не только от врача, но и от них самих. Поэ­тому для него самым важным в ассоциациях являлось именно то, что мешало Эббингаузу найти «чистую культуру» сенсомо-торных связей, именно смысловое содержание. Эббингауз, как мы помним, его устранил, Фрейд же искал в нем ключ к бес­сознательному. Он пытался выяснить, чему соответствуют ас­социации не в мире внешних объектов, а во внутреннем мире субъекта. Любые связи мыслей, взятые не отрешенно от лич­ности, а как частичка ее подлинной жизни, имеют двойную от­несенность: и к предметной реальности, существующей на соб­ственных основаниях, и к реальности психической, воспроизво­дящей (отражающей) первую и вместе с тем наделенной соб­ственными признаками. Фрейд искал в ассоциациях смысловое содержание, но не предметное, а личностное. Очевидно, что эта задача была не из легких, поскольку внутреннее строение лич­ности не менее сложно, чем строение мира, в котором она живет. У Фрейда ассоциации выступили не как проекция объектив­ной связи вещей, а как симптомы мотивационных установок личности. Особое внимание он обратил на замешательство, ко­торое (неожиданно для самих себя) порой испытывали его па­циенты при свободном, неконтролируемом ассоциировании слов. В этом замешательстве он искал намек на события, некогда нанесшие человеку душевную рану. Предполагалось, что осо­бый механизм блокирует травмирующее представление, не до­пускает его в сознание. События прошлого не всплывают в па­мяти не из-за слабости ассоциаций (обусловленной недоста­точной частотой повторения, непрочностью «следа» в мозгу и другими не зависящими от мотивации субъекта причинами), а из-за нежелания вспомнить. Трудности ассоциирования Фрейд и отнес за счет этого неосознанного нежелания. В пунктах, где испытуемый начинал запинаться, где он отказывался от даль­нейшего ассоциирования, Фрейд искал кончик нити, ведущей к вытесненным влечениям, на которые бдительное сознание на­ложило табу. Занявшись анализом собственной психики, Фрейд не мог использовать ни гипноз, ни свободные ассоциации. Он выбрал другие психические феномены — сновидения, в которых увидел «царскую дорогу к бессознательному». В свое время, работая с Брейером, он предполагал, что возвращение пациента с по­мощью гипноза к неприятным эпизодам прошлого ведет к очи­щению души от патогенных эмоций. Теперь Фрейд изменяет свою точку зрения на образы прошлого. Он выдвигает положе­ние об их символическом характере. Идея символики сновиде­ний была очень древней. Фрейд предложил новый взгляд на эту символику. В ней, по его мнению, иносказательно подает о себе весть мир бессознательных потаенных влечений. Образ должен рассматриваться как символ мотивационного напряжения (влечения), которое само по себе «безъязычно». Древние толкования, относившие сновидения или иллюзии па­мяти за счет деятельности души как внетелесной сущности, не могли быть совмещены с естественнонаучным подходом к жиз­ни. Их оттеснили физиологические схемы: картины сновиде­ний— это прихотливая игра физиологических импульсов в от­дельных нервных клетках или общей пониженной активности мозга, забывание — заторможенность «следов» в коре и т. д. Фрейд пришел к выводу, что за кажущимися бессмысленными образами и действиями скрыта работа психологического меха­низма, решающего определенные задачи, значимые для лич­ности. Его просчет, хорошо видимый с позиций современной науки, состоял не в указании на важность психической детер­минации, не совпадающей с чисто физиологической, а в пре­вратных представлениях о самой психике, о механизмах ее развития, о ее зависимости от социальных и физиологических факторов. Первоначально Фрейд представил психическую жизнь, со­стоящей из трех уровней: бессознательного, предсознательного и сознательного. Источником инстинктивного заряда, придаю­щего мотивационную силу человеческому поведению (как в его моторных, так и в мыслительных формах) является бессозна­тельное. Оно насыщено сексуальной энергией (Фрейд обозна­чил ее термином «либидо»). Эта сфера закрыта от сознания в силу запретов, налагаемых обществом. В предсознательном теснятся психические содержания, которые без особого напря­жения могут стать предметом осознания. Наконец, сознание. Оно не является пассивным отражением процессов, которые совершаются в сфере бессознательного, но находится с ними в состоянии постоянного антагонизма, конфликта, вызванного необходимостью подавлять сексуальные влечения. Эта схема и была приложена к объяснению клинических фактов, получен­ных в результате анализа поведения невротиков: симптомов 366 истерии, забывания травмировавших событий (амнезия), ка­тарсиса и др. Затем она была перенесена на некоторые обыч­ные проявления психической жизни, а именно на сновидения, обмолвки, шутки и т. д. Во всех случаях предлагалась одна и та же интерпрета­ция: либидо как мощное мотивационное начало прорывается сквозь цензуру сознания, ищет различные обходные пути и разряжается в формах, внешне нейтральных, а по существу имеющих второй, символический план. Подавление влечения проявляется в бодрствующем состоянии в виде различных об­молвок, описок, забывания определенных вещей и т. д. Для всех этих явлений объяснение, согласно Фрейду, нужно искать не в недостатках памяти и не в случайных, не имеющих отно­шения к системе мотивов личности, отклонениях от двигатель­ных стереотипов, а в той же области функционально напря­женных импульсов, сдержанных цензурой сознания, но полу­чивших выражение в явлениях, которые приобретают смысл симптома и символа. Наконец, шутки или каламбуры также есть не что иное, как мгновенная разрядка напряжения, создан­ного ограничениями, которые накладывают на субъекта соци­альные нормы, в том числе логико-грамматические. Такая раз­рядка вызывает чувство удовлетворения. Фрейд не ограничился выводом о том, что сновидения, ошибки памяти и т. п. нужно соотносить не только с физиоло­гическими, но и прежде всего с психологическими (мотиваци-онными) механизмами, посредством которых решаются значи­мые для личности задачи. Саму мотивацию он выставил в лож­ном свете, как и динамику ее развития. Центральной для Фрейда становится идея метаморфоз, претерпеваемых сексу­альным инстинктом в онтогенезе. Согласно фрейдистской концепции об инфантильной сексу­альности, ребенок до 5—6-летнего возраста проходит ряд фаз: оральную, анальную и фаллическую. Между шестью годами и юностью — период, когда половой инстинкт находится в латен­тном, скрытом, состоянии. Задача психоаналитической про­цедуры усматривалась в том, чтобы «раскопать» в раннем дет­стве различные слои, где возникают те сексуальные нарушения, которые становятся источником невроза. Особое место отводи­лось «Эдипову комплексу», под которым понималась опреде­ленная мотивлшюнно-аффективная формула отношений ребенка к своим родителям. В греческом мифе о царе Эдипе, убившем своего отца и женившемся на матери, скрыт, по мнению Фрейда, ключ к якобы извечно тяготеющему над каждым муж­чиной сексуальному комплексу: мальчик испытывает влечение к матери, воспринимая отца как соперника, вызывающего од­новременно и ненависть, и страх. Психоанализ не ограничил своих притязаний областью пси­хического развития индивида. Он распространил их на всю историю человеческой культуры, ища в ней (мифах, обычаях, памятниках литературы, искусства, науки) воплощение все тех же комплексов, все тех же сексуальных сил. Фрейд рассчиты­вал, что тем самым благодаря использованию обширного ма­териала, почерпнутого из совершенно другой, чем сновидения, поведение невротиков и т. д., области, будет подтверждена общезначимость психоаналитических схем. В действительности распространение объяснительных приемов психоанализа на историю культуры, представив последнюю в совершенно мисти­фицированном виде, лишь усугубило давно уже сложившееся в научных кругах недоверие к самим этим приемам. В 20-х годах в психологических воззрениях Фрейда про­изошли некоторые изменения. Они коснулись, в частности, воп­роса об основных побудительных силах поведения. После пер­вой мировой войны, истребившей множество людей и культур­ных ценностей, породившей неврозы особого рода, Фрейд присоединяет к инстинкту самосохранения и половому ин­стинкту инстинкт разрушения (служащий мотивом агрессив­ного поведения). Представление об исконной агрессивности че­ловека было использовано затем апологетами реакционной доктрины о неотвратимости войн. Оно еще резче обнажило ан­тиисторизм и антигуманизм фрейдистской концепции, прони­занной неверием в общественный прогресс, в возможность устранить причины, порождающие агрессию и насилие. Известные изменения претерпевают в этот период взгляды Фрейда и на структуру человеческой личности. Напомним, что первоначально Фрейд представлял личность в виде иерархии бессознательного, предсознательного и сознательного. В даль­нейшем в работах «По ту сторону принципа удовольствия» (1920) и «Я и Оно» (1923) он предлагает иную модель, ока­завшую существенное влияние на психологические учения о личности. Теперь он утверждает, что личность состоит из трех основ­ных компонентов, обозначенных терминами «ид» (оно), «эго» (Я) и «супер-эго» (сверх-Я). Ид — наиболее примитивный ком­понент, носитель инстинктов. Будучи иррациональным и бес­сознательным, ид подчиняется принципу удовольствия. Вынуж­денное служить требованиям ид, эго (Я) вместе с тем следует принципу реальности, а не удовольствия. Оно учитывает осо­бенности внешнего мира, его свойства и отношения. Наконец, супер-эго служит носителем моральных стандартов, это та часть личности, которая выполняет роль критика и цензора. Если эго примет решение или совершит действие в угоду ид, но в противовес супер-эго, оно испытывает наказание в виде чувства вины, укоров совести. Поскольку требования к эго со стороны ид, супер-эго и реальности несовместимы, неизбежно его пребывание в ситуации конфликта, создающего невыносимое напряжение, от которого личность спасается с помощью специальных «защитных механизмов» — вытеснения, рациона­лизации, регрессии, сублимации и др. Вытеснение означает не­произвольное устранение из сознания чувств, мыслей и стрем­лений к действию. Перемещаясь в область бессознательного, они продолжают мотивировать поведение, оказывают на него давление, переживаются в виде чувства тревожности, проры­ваются в симптомах и т. д. Регрессия — соскальзывание на бо­лее примитивный уровень поведения или мышления. Сублима­ция— один из механизмов, посредством которых запретная сексуальная энергия разряжается в виде деятельности, прием­лемой для индивида и общества. Разновидностью сублимации является творчество. В интроспективной психологии было принято считать, что работа сознания сводится к «внутреннему восприятию» своих содержаний. Фрейд же доказывал, что она жизненно важна для сохранения личности, человеческого Я. Тем самым он вво­дил представление о психических механизмах, обслуживающих систему личности с целью ее сохранения, решения ее собствен­ных задач, а не только задач чисто предметного характера (В предшествующей психологии психические механизмы (главным обра­зом механизм ассоциации, которым объяснялись восприятие, память, мышле­ние, воображение) считались работающими только над решением предметных задач,). Это был путь к преодолению взглядов, отождествлявших личность с ее самосознанием или с ее индивидуальными психофизиоло­гическими особенностями (ср. Гальтон и тестологическое дви­жение). Известно, что в науке имеются псевдопроблемы. Но есть также псевдоответы на реальные вопросы. Таковыми перена­сыщено учение Фрейда. Вопрос о мотивации как реальной де­терминанте поведения — один из важнейших в психологии. Однако, выдвинув его на передний план, Фрейд дал ложный ответ: мотивация выступила в облике психической энергии, циркулирующей в замкнутой системе организма, определяю­щей самое себя и имеющей единственный вектор — устремлен­ность к рассеянию, к разряду. Реальной является проблема многоплановости мотивационных структур человеческого пове­дения, но у Фрейда она превратилась в мифологический образ борьбы трех различных существ (ид, эго и супер-эго). Важную роль в формировании мотивационной сферы и ха­рактера человека играет период детства. У Фрейда он свелся к различным стадиям сексуальных пертурбаций, якобы одно­значно определяющих характер и установки взрослой лично­сти. Мотивационный и познавательный аспекты психической деятельности не идентичны. Их различие Фрейд истолковал как извечный антагонизм. Он противопоставил энергетическую сторону психики информационной: энергия у него слепа, а ин­формация не способна управлять. И в образе, и в двигательном акте его интересовала пре­имущественно одна сторона — их служебная роль по отноше­нию к энергии мотива, к возможности ее разрядить. Не слу­чайно поэтому Герберт Уэллс, один из поклонников Фрейда, видел его заслугу в доказательстве того, что человеческий ин­теллект не в большей степени приспособлен к отысканию исти­ны, чем свиное рыло. Мы уже знаем, что альтернатива — либо физиологическое объяснение мотивации, либо психологическое — является лож­ной. Все ошибки и тупиковые ходы Фрейда возникли не из-за признания причинной роли психических явлений (мотивов, структуры личности), а из-за ее неправильной интерпрета­ции. Абсолютизировав психическую причинность, Фрейд расши­рил ее действие далеко за пределы того отрезка жизнедея­тельности, в котором она действует. Психический фактор (представленный в ложном свете) оказался определяющим для законов как телесной, так и об­щественной жизни. Но тогда-то его трезвое осмысление стало невозможным, ибо только в системах физиологических и со­циальных связей детерминируемое ими психическое выполняет свою реальную функцию. У Фрейда психическая энергия, с од­ной стороны, подменила биологические основания мотивации, с другой — выступила в роли главного регулятора социальных связей и отношений личности. Нередко дефекты теории, слабость ее идейного потенциала ярко обнаруживаются при стремлении ее сторонников воспол­нить пробелы первоначального, «классического» варианта но­??ыми представлениями, призванными привести этот вариант в соответствие с прогрессом знаний и требованиями времени. Ничто так не обнажило методологическую несостоятельность фрейдизма, как бесчисленные попытки его модернизировать. Более чем полувековая история учений, ответвившихся от «ка­нонического» фрейдизма, наглядно продемонстрировала его бесперспективность. В 1908 г. была организована Международная психоанали­тическая ассоциация. Одним из наиболее активных ее деятелей становится К. Юнг (1875—1961)—швейцарский психиатр,еще до сближения с Фрейдом приобретший известность изобретен­ным им тестом на ассоциацию слов. Тест требует от подвер­гаемого испытанию лица возможно более быстрой реакции на предъявляемое слово любым другим словом. Заторможенность этой реакции, непонимание слова-раздражителя или его меха­ническое повторение (совместно с другими реакциями, в частности изменением пульса, электрического сопротивления ко­жи и т. д.) * рассматривались как «индикатор комплекса», т. е. как указание на эмоционально окрашенные представления, сообщение о которых является для испытуемого нежелатель­ным.

Изменение электрического сопротивления кожи как своеобразная реак­ция на небезразличные для испытуемого раздражители получила название психогальванпческого рефлекса (открыт русским ученым И. Р. Тархановым и французским физиологом Фере). Эта методика широко используется в экспе­риментальной психологии и в настоящее время.

Юнг работал под руководством известного психиатра Е. Блейлера (Блейлеру принадлежат большие заслуги в изучении душевных болезней, в особенности шизофрении. Он ввел и сам термин «шизофрения»), а также под руководством Жане. Мысль о том, что ассоциации могут быть использованы для изучения скрытых тенденций личности, а не только памяти и мышления, носилась тогда в воздухе. Юнг пришел к ней независимо от Фрейда. Познакомившись же с теорией Фрейда, он стал применять ее в психиатрической клинике. Через несколько лет Юнг разошелся с Фрейдом, выдвинув собственную систему, названную им «аналитической психоло­гией».

Юнг отказался от трактовки полового влечения как стержня личности и источника конфликтов. Он предложил понимать под либидо любую потреб­ность, а не только сексуальную. Фрейд обвинил Юнга в десексуализации пси­хоанализа, увидев в этом измену школе.

Одним из ее центральных пунктов стало «учение о коллективном бессознательном». Подобно инстинктам жи­вотных, у человека, согласно Юнгу, врожденными для различ­ных рас являются архетипы, представляющие не индивидуаль­ное, а коллективное бессознательное. Архетипы — априорные организаторы нашего опыта, невидимый ультрафиолетовый ко­нец психического спектра. Они обнаруживаются в сновидениях, фантазиях, галлюцинациях, психических расстройствах, а также в творениях культуры. В качестве объекта своих спекуляций Юнг выбрал историю алхимии, символы которой, по его мне­нию, запечатлели стремление к «индивидуации», выражающей потребность индивидуальной души синтезировать присущее ей коллективно-бессознательное начало с элементами собственного сознания. Характерный для всего психоаналитического движения ан­тиисторический подход не только к индивидуальному созна­нию, но и к развитию культуры ярко выступил в юнговской концепции. Эволюция культурных ценностей выводилась Юнгом из мифических вневременных свойств человеческой души. Если юнговское учение об архетипах, коллективном бессоз­нательном и т. д. не было принято научной психологией,то разработанная им типология характеров приобрела популярность и поныне используется в исследованиях личности. Юнг разде­лил человеческие типы на экстравертивный (обращенный вовне, увлеченный социальной активностью, чуждый самосозер­цанию) и интравертивный (обращенный внутрь). Концепция Юнга ничем позитивно не обогатила понятие о мотивации, зато ликвидировала важное разграничение двух ее аспектов — энергетического и смыслового — и провозгласила послед­ний изначально, генетически заложенным в конструкции мозга. Другой крупный представитель психоаналитического движе­ния, А. Адлер (1870—1937), так же как и Юнг, отверг папсек-суализм Фрейда и выдвинул ряд идей, повлиявших на зарож­дение неофрейдизма. Среди этих идей отметим принцип един­ства личности (в противовес ее разделению на ид, эго и супер-эго) и подчеркивание роли социального, а не биологического фактора в мотивационной структуре человека. Согласно уче­нию Адлера (названному «индивидуальной психологией»), ин­дивид из-за дефектов в развитии сто телесных органов испы­тывает «чувство неполноценности». Стремясь преодолеть это чувство и самоутвердиться среди других (здесь и выступает социальный фактор), он актуализирует свои творческие воз­можности. Компенсация и сверхкомпенсация — таковы движу­щие силы психического развития. Иногда попытки освобо­диться от чувства неполноценности ведут к невротическим срывам: чтобы добиться превосходства над другими людьми, личность провоцирует у них симпатии к своей персоне. Сверх­компенсация— это особая форма реакции на чувство неполно­ценности. Она порождает людей, отличающихся исключитель­ными достижениями. Так же как и Фрейд, Адлер считал, что формирование характера падает на первые пять лет, когда у ребенка развивается свой стиль поведения, определяющий об­раз его мыслей и действий во все последующие периоды. Хотя Адлер и настаивал на том, что индивид не может рас­сматриваться независимо от общества, представление о со­циально-исторической природе человеческой личности было ему так же чуждо, как и Фрейду. Он видел в личности продукт ее собственного индивидуального творчества, стимулируемого ее незащищенностью перед враждебным миром, неполноцен­ностью, стремлением укрепиться путем превосходства над дру­гими. Само по себе утверждение Адлера о том, что личность су­ществует только в «социальном контексте», не способно про­лить свет на реальные движущие силы человеческого поведе­ния, пока остается нераскрытой природа этих отношений и ме­ханизм их воздействия на личность. Ведь и у Фрейда в роли источников конфликтов выступала динамика мотивов ребенка как существа не изолированного, а непрестанно сталкивающе­гося с запретами ближайшего социального окружения. Определяется ли социализация личности вытеснением вле­чения и переключением энергии на санкционированные обще­ством объекты (Фрейд), рассматривается ли она как резуль­тат стремления личности компенсировать и даже сверхкомпен-сировать свою неполноценность (Адлер)—и в одном и в другом случае за исходное принимается извечный антагонизм между индивидом и «контекстом социальных отношений», чем затемняется подлинная картина их взаимоотношений.
}