ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ

С внедрением в психологию эксперимента открывается ее ле­топись в качестве самостоятельной науки. Именно благодаря эксперименту поиск причинных связей и зависимостей в психо­логии приобрел твердую почву. Открылась перспектива мате­матически точной формулировки реальных (а не воображаемых, как у Гербарта) психологических закономерностей. Опыт радикально изменил критерии научности психологиче­ского знания. К нему стали предъявляться требования воспроиз­водимости в условиях, которые могут быть вновь созданы лю­бым другим исследователем. Объективность, повторяемость, про­веряемость становятся критериями достоверности психологиче­ского факта и основанием для его отнесения в разряд научных. Центрами психологической работы становятся специальные лаборатории, возникшие в различных странах. Первоначально приоритет принадлежал немецким университетам. Параллельно интенсивные исследования проводились в России и Соединен­ных Штатах Америки, в меньших масштабах — во Франции, Англии, Италии и Скандинавских странах. В конкретной на­учно-исследовательской практике культивировались направле­ния, объединение которых оснастило полную наступательного духа молодую науку экспериментальным оружием (психофизи­ология органов чувств, психофизика, психометрия). Большинство экспериментальных работ было посвящено исследованию сенсорных функций. Союз психологического зна­ния с физиологическим был особенно прочен на этом участке. Для всего, что делалось в области изучения зрительных ощу­щений и восприятий, образцом служила «Физиологическая оп­тика» Гельмгольца. Описанные в ней феномены продолжали приковывать внимание психологов. В вундтовской и других ла­бораториях изучались периферическое и бинокулярное зрение (Киршман, Э. Титченер и др.), зрительная адаптация (Г. Ауберт, А. В. Фолькман), контраст, последовательные образы, цвето­ощущения и др. В 1894 г. И. Крис открыл различие в функциях палочек и колбочек и в этом же году А. Кениг — роль зритель­ного пурпура. Вторым после Гельмгольца авторитетом в области физиоло­гии органов чувств длительное время был Эвальд Геринг (1834—1918), профессор физиологии в Праге. Он изобрел ряд приборов и приспособлений, вошедших в обязательный для экспериментально-психологической лаборатории минимум. Он в$л с Гельмгольцем спор по принципиальным вопросам теории зрительных ощущений и восприятий,противопоставивгельмголь-цевскому эмпиризму (видимый образ — продукт опыта и т. д.) теорию нативизма, согласно которой сетчатка изначально наде­лена способностью пространственного видения. Каждой ее точке, согласно Герингу, присущи три локальных знака, позволяющие безотносительно к упражнению (движениям глаз) воспринимать высоту, правую — левую позицию и глубину. Чтобы объяснить стереоскопическое видение, он предположил, что локальный знак для глубины может быть как позитивным, так и негатив­ным. Геринг выдвинул также новую концепцию цветоощущений. Напомним, что Гельмгольц вслед за Т. Юнгом предполагал, что в каждом из цветоощущающих элементов имеются три волокна, доставляющие порознь ощущения красного, зеленого и фиолето­вого цветов. Все остальные цвета и их оттенки — продукт сов­местного возбуждения этих волокон под действием соответст­вующих лучей. Геринг в основу объяснения цветоощущения по­ложил диссимиляцию и ассимиляцию нескольких химических субстратов, которые вызывают ощущения бело-черного, красно-зеленого и желто-синего. При диссимиляции возникает одно из ощущений, при ассимиляции — противоположное ему. Много­образие цветов выводилось, как и у Гельмгольца, из различной комбинации физиологических процессов. Обе теории удовлетво­рительно объясняли определенные группы явлений, и обе стал­кивались с непреодолимыми трудностями при попытке объяс­нить другие явления. Обе в течение десятилетий находились в центре дискуссий, касающихся проблем цветного видения. Все явственнее обнаруживалось расхождение между иссле­дователями различной методологической ориентации. Поучите­лен в этом плане конфликт между учениками Вундта и Брен-тано. И те и другие продвигались в русле интроспекционизма. А это означало сосредоточенность на феноменах сознания. Но Вундт и его последователи строго придерживались курса на искусственный анализ, на поиск первоэлементов сознания, от­крываемых изощренной интроспекцией. Брентано считал, что феномены сознания следует наблюдать в их непосредственной данности, без специальной работы субъекта над этим материа­лом. Приступив к изучению слуховой чувствительности, К. Штумпф выбрал в качестве испытуемых специалистов музы­кантов. Их самонаблюдение давало иную информацию, чем у испытуемых, тренированных по вундтовским инструкциям. Штумпф отверг данные вундтовской лаборатории как искус­ственные, не соответствующие реальности сознания. Между ним и Вундтом вспыхнула полемика. Результаты своих исследо­ваний Штумпф изложил в капитальном двухтомном труде по психологии восприятия музыкальных звуков (1883—1890) (До этого исследования он приобрел известность как автор книги «О пси­хологическом происхождении представлений о пространстве» (1873), где дока­зывалось, что не только цвет, но и протяженность изначально входит в состав зрительных ощущений). Столкновение между лабораториями Вундта и Штумпфа любо­пытно в том плане, что исходная программа расщепления со­знания на его структурные компоненты стала разрушаться в самой практике исследования, а не из-за слабости теоретиче­ской схемы. Лицам, занимающимся профессиональной деятель­ностью в определенной сфере культуры, доверялось больше, чем «чистым» психологам. Анализ сознания ставился в зависимость от новой переменной — реальной деятельности личности. В 90-х годах к изучению слуховых ощущений приступили в вундтовской лаборатории Скрипчур и Крюгер. Из ощущений других модальностей внимание экспериментаторов привлекли кожные и осязательные (Блике, Голльдшайдер, Фрей и др.). В тот же период появились крупные работы по обонятельным (Цваардемакер) и вкусовым (Кизов) ощущениям. Изучение функций рецепторов лежало на границе с физио­логией. Вундт и другие психологи стремились подключить и к этому периферическому уровню более сложные центральные факторы, но, поскольку последние плохо поддавались экспери­ментальному контролю, их исследование пошло опосредствован­ным путем, через сенсомоторные акты, где можно было объек­тивно фиксировать оба звена процесса — как его «вход», так и «выход». Наиболее типичным и разработанным в этом плане был эксперимент на определение времени реакции. Сперва его схема применялась к доречевому уровню (начало реакции — сенсорные сигналы различных модальностей, завершение — двигательные ответы). Затем был сделан шаг вперед: в схему опыта включалось слово — специфически человеческий раздра­житель. Немецкий психолог Людвиг Ланге (1825—1885) установил в вундтовской лаборатории различие между ВР при реакциях, которые он назвал сенсорной и мышечной. В первом случае внимание оказывалось направленным на стимул (ВР — длин­нее), во втором — на предстоящее движение. Работа Л. Ланге стала объектом многолетних споров. Ее исторический эффект состоял в том, что была обнаружена детерминационная роль предварительной установки испытуемого, выражающейся во внимании. Однако сам фактор внимания нуждался в объяснении. Вундт считал его проявлением апперцепции как имманентной силы души. Такое объяснение противоречило основной, каузальной тенденции экспериментальной психологии. Поэтому оно не было принято большинством психологов, в том числе и теми, кто учился у Вундта. Среди них имелись «стажеры» из России — страны, где в обстановке резкой поляризации социальных сил вопросы психологии вызывали такой жгучий интерес и такие жаркие дискуссии, как ни в какой другой. Именно здесь сложи­лось и получило безоговорочную поддержку прогрессивных кругов общества учение Сеченова, наиболее последовательно выразившее естественнонаучные устремления мировой психоло­гической мысли. В ряде русских лабораторий научное понима­ние психики ассоциировалось с именем Сеченова, с его учением о рефлекторной природе психики. Таких же взглядов придер­живались В. М. Бехтерев, С. С. Корсаков, А. А. Токарский — первые энтузиасты экспериментальной психологии в России. Правда, вундтовская программа также нашла в России своих приверженцев, причем именно среди противников сеченовской программы (Г. И. Челпанов и др.). В Новороссийском университете (Одесса) в физиологиче­ской лаборатории ближайшего ученика Сеченова, А. Спиро, в 80-х годах начал работу в качестве психолога-эксперимента­тора Н. Н. Ланге, возвратившийся из Германии, где он зани­мался у Вундта. Следуя сложившейся традиции, он избрал в качестве исходной схемы своих опытов определение ВР. Однако как первый, так и второй члены отношения «раздражитель — реакция» интерпретировались им по-новому. Под раздражите­лем понимался воспринимаемый объект, под реакцией — акт приспособительного характера, имеющий сложную историю в жизни организма. Трактовка стимула как объекта реакции направила мысль Н. Ланге на экспериментальный анализ того, как строится образ этого объекта, т. е. из каких операций складывается процесс восприятия. Он выдвигает гипотезу о фа­зах (ступенях) восприятия, названную им законом перцепции: «Процесс всякого восприятия состоит в чрезвычайно быстрой смене целого ряда моментов или ступеней, причем каждая пре­дыдущая ступень представляет психическое состояние менее конкретного, более общего характера, а каждая следующая — более частного и дифференцированного». Индикатором того,- на какой ступени находится в данный момент восприятие, может служить, по Ланге, продолжительность ВР. Чем ВР дли­тельнее, тем ступень выше. Исходя из этой посылки, Н. Ланге объяснял и открытое его однофамильцем различие в типах реакций—двигательной и сенсорной: ВР при двигательном типе короче не потому, что создается направленность внимания (установка) на мышечное движение как таковое, но в силу того, что стимулом для этого движения служит недифференцированный «толчок» в сознании (первая фаза восприятия). Реакция же, отнесенная Людвигом Ланге к сенсорному типу, предполагает расчлененный чувствен­ный образ (последующие фазы восприятия). Мы встречаемся здесь вновь с принципом зависимости дви­жения от чувствования, знакомым нам по сеченовской теории, равно как и с принципом усложнения чувствования в ходе эво­люции сознания. Столь же важным был вывод об участии мыш­цы в осознании образа; на этом выводе базируется моторная теория внимания Н. Ланге. Она антипод индетерминистской трактовки внимания, выраженной вундтовской теорией аппер­цепции. Исходной и фундаментальной является, согласно Н. Ланге, непроизвольная реактивность организма, имеющая биологический смысл (оптимизацию условий перцепции внеш­них объектов). Н. Ланге сделал предметом тщательного экспериментального изучения замеченные Урбанчичем непроизвольные колебания внимания при зрительном и слуховом восприятиях. Этот фено­мен и его объяснение, предложенное Н. Ланге в 1888 г., вызвали в психологической литературе оживленную дискуссию (Вундт, Джемс, Селли, Болдуин, Рибо и др.). Итоги своих опытов Н. Ланге изложил в «Психологических исследованиях» (1893)—книге, свидетельствующей о крупных сдвигах в экспериментальной психологии, происшедших с тех пор, как Вундт провозгласил первую программу ее разработки. В экспериментальную психологию начинает внедряться генети­ческий и биологический подходы. Одним из пионеров на этом пути и был Н. Ланге. Как перцепция, так и внимание — две ка­тегории психических актов, находившихся тогда в центре инте­ресов психологической лаборатории,— вводились им в русло биологической детерминации с ее главным принципом — приспо­соблением к среде. Именно этот принцип, согласно Ланге, опре­деляет переход и от нерасчлененной перцепции к расчлененной, и от рефлекторного внимания к волевому. Нетрудно заметить, что направление, в котором работал Ланге, имело своей конеч­ной целью преодолеть разрыв между «низшими» и «высшими» психическими процессами, неизбежность которого для экспери­ментальной психологии Вундт считал аксиомой. Переориентация лабораторного исследования, начатая в ра­ботах Н. Ланге, строилась на иной оценке интроспекции, чем вундтовская. Психическая реальность выступала как самостоя­тельный объект экспериментального изучения (в отличие от реальности физиологической) не только по признаку ее интро­спективной данности. Роль самонаблюдения как источника све­дений о психической жизни не отвергалась. Но объектом, изу­чаемым в лаборатории, оказывались не феномены «непосредст­венного опыта», а приспособительные психомоторные действия испытуемого как существа, имеющего родовую и индивидуаль­ную историю. Предполагалось, что следы этой истории в виде фаз восприятия и типов внимания могут быть вскрыты при соответствующей организации эксперимента. Труды Н. Ланге, выражая новые тенденции в эксперимен­тальной психологии, оказали известное влияние на западноевро­пейских исследователей, в частности на Т. Рибо (1839—1916), выдвинувшего вслед за Н. Ланге моторную теорию внима­ния. Нужно, однако, отметить, что модель ВР, с которой рабо­тал Ланге (и которая вообще занимала тогда одно из почетных мест в психологической лаборатории), не могла обеспечить экспериментальное причинное изучение более сложных психиче­ских форм, чем те, для анализа которых она была изобретена. Модель ВР обнадеживала перспективой объективного, экспери­ментального, количественного анализа динамики психических явлений, но итоги ее использования во всех лабораториях мира в течение двух десятилетий принесли разочарование. Даже в физиологических работах по определению скорости проведе­ния нервных процессов на периферических участках нервной системы получались несовпадающие результаты. Данные бесчисленных опытов свидетельствовали не только о ненадежности субъективно-психологической методики, культи­вировавшейся школой Вундта, но и о принципиальной невоз­можности получить достоверные показатели, если игнорируются те реальные психологические факторы, которые то тут, то там заявляли о себе в реакциях испытуемых. Речь могла идти с точ­ки зрения критериев научной объективности не об исключении субъекта как предмета исследования, а о новом способе его объективного изучения — ином, чем интроспективный. Нельзя думать, что работа, затраченная на выяснение и проверку ВР, была бесполезной. Схема опыта (напомним, что ее подсказала практика человеческой деятельности) была пло­дотворной, позволяющей подвергнуть экспериментальному и в известных пределах детерминистскому анализу акт человече­ского поведения. Новая линия наметилась, когда основными терминами исходной схемы стали речевые компоненты (слово-раздражитель и слово-реакция). Вполне закономерным явился переход к экспериментальному исследованию речевых ассоциа­ций. Со времен Гоббса и Гартли слова трактовались как зве­нья определяющих поведение человека ассоциативных цепей. Переход к эксперименту сразу же породил мысль о возможно­сти опытной проверки речевых ассоциаций. Широкую известность ассоциативный эксперимент приобрел лишь после опытов Френсиса Гальтона (1822—1911), резуль­таты которых были опубликованы в 1879 г. Он составлял списки из 75 слов, подкладывал их под книгу и, как только восприни­мал первое слово, включал секундомер. После того как слово вызывало какое-либо представление (несколько представлений), останавливался секундомер и записывался результат. По срав­нению с прежней системой фиксации ВР методика Гальтона была гораздо менее совершенной, но она распространяла хро­нометрию на внутренний план умственной активности. Интро­спективная установка Гальтона (испытуемый наблюдал за фак­тами собственного сознания) была вполне созвучна взглядам Вундта, сразу же использовавшего эту методику, хотя он и счи­тал «высшие» функции не подлежащими эксперименту (у Галь­тона же по существу за неопределенным выражением «ассоциа­ции идей» стояли мыслительные процессы). Вундт упростил структуру опыта, использовав хроноскоп Гиппа. Хроноскоп включался одновременно со словом-раздра­жителем. Испытуемый должен был в тот момент, когда под впе­чатлением предъявленного слова у него возникает какое-либо представление (т. е. иное, чем значение слова-раздражителя), возможно быстрее нажать на ключ. Стрелки хроноскопа оста­навливались, и циферблат показывал время, которое, как пред­полагалось, требуется для установления ассоциации между представлениями. Время оказывалось различным, что относи­лось за счет характера ассоциаций, а не индивидуальных осо­бенностей испытуемых или каких-либо других факторов. Обобщая полученные в этих экспериментах (они проводи­лись Траутшольдом, 1883) результаты, Вундт предложил клас­сификацию основных типов ассоциаций: а) «словесные», возни­кающие в результате упрочившейся связи слов; б) внешние и в) внутренние (основанные на логических отношениях зна­чений). С появлением в экспериментально-психологической ла­боратории такого объекта, как слово, начались важные измене­ния в характере и направленности ее работы. Методики и экспериментальные установки, с которых начи­налась жизнь психологии как опытной науки, имели физиоло­гическое происхождение. Они были предназначены для изуче­ния сенсомоторных актов, доступных наблюдению и контролю со стороны их периферического звена. Конечно, и слово вклю­чает сенсомоторную фазу: оно воспринимается посредством ор­ганов чувств и воспроизводится в форме мышечной реакции. Но оно не может стать словом, не выйдя за пределы чувствитель­ности и реактивности организма. Наличные средства психологи­ческой лаборатории были пригодны лишь для изучения этих функций. То, что лежало между ними — область человеческого сознания в ее открывающемся субъекту своеобразии,— находи­лось вне экспериментального контроля. Тем легче было Вундту и его последователям утверждать, что требование для психо­логии такого объективного метода, который исключал бы интро­спекцию, является бессмыслицей. Вслед за чувственными образами, служившими первичным материалом анализа, в этот зыбкий поток самонаблюдения по­падали речевые компоненты сознания. Эти компоненты всегда наделены значением, поэтому смысловыми отношениями связа­ны не только те речевые ассоциации, которые Вундт поместил в разряд внутренних, но и все остальные. Между тем именно смысловой момент и определял неоднозначность результатов. Ведь для его объективного учета и анализа эксперименталь­ная психология никакими средствами не располагала. Чтобы придать изучению речевых ассоциаций объективность, нужно было сперва изъять из них значение, получить их в «чистой» культуре. Эту задачу разрешил немецкий психолог Герман Эббингауз (1850—1909), труд которого, «О памяти» (1885), открыл новую эпоху в развитии экспериментальной психологии. Сам Эббин­гауз считал, что своими основными идеями он обязан Фехнеру, «Элементы психофизики» которого натолкнули его на мысль об экспериментально-математическом изучении памяти. Это сви­детельство поучительно для понимания факторов научного про­гресса. Фехнеровская психофизика не владела ключом к рас­крытию явлений памяти, но она содержала нечто большее, чем конкретные методы определения соответствий между раздражи­телями и ощущениями,— общий принцип подхода к психиче­скому. Она имела не только специально методическое, но и на­учно-методологическое значение, создавала интеллектуальный «режим», в котором в дальнейшем началась работа в других, отстоящих от нее областях. Мы увидим, что таким же методо­логическим, а не только методическим был эффект исследова­ний и самого Эббингауза. Материалом для этих исследований послужили так называе­мые бессмысленные слоги — искусственные сочетания речевых элементов (двух согласных и гласной между ними), образован­ные таким образом, чтобы не вызывать никаких смысловых ас­социаций. Очищенные от смысла квазиречевые «кванты» лишь внешне походили на действительные элементы человеческой ре­чи. Но чтобы проникнуть в область высших психических про­цессов, нужно было сперва вычленить общий для всех них мо­мент научения, усвоения. Лишь после этого можно было выра­ботать понятия, охватывающие их специфику. Сила ассоциативной теории состояла в том, что она уло­вила самые общие закономерности приобретения организмом опыта, осмыслив их первоначально в «механических» катего­риях. Частога повторений и их временной порядок — таковы были координаты, в которых размещалось многообразие опыта. И эти координаты не являются фикцией — они действительно универсальны для всех процессов поведения. Слабость ассоциа-низма была обусловлена тем, что он, не различив общего и спе­цифического, прямолинейно их отождествил. При каждом но­вом столкновении со специфическим вспыхивала неудовлетво­ренность исходной картиной, дававшая повод противникам при­чинного воззрения ставить его в целом под сомнение. Изобретение Эббингауза позволило перейти от теории к эксперименту. По существу оно было первым собственно психо­логическим методом, созданным психологом, поскольку всеми предшествующими методами экспериментальную психологию снабдили другие области, главным образом физиология. Века­ми психология руководствовалась учением об ассоциации. Те- перь оно поступило в лабораторию на экспериментальную про­верку. Гальтон и Вундт занялись этой проверкой почти одновремен­но с Эббингаузом, а результаты своих опытов опубликовали даже раньше его. Но на стороне Эббингауза было принципи­альное преимущество. Оно состояло в переходе к объективному методу. Вундт считал устранение интроспекции из психологии бессмыслицей. На такую «бессмыслицу» и решился Эббингауз. Требования передать объективному методу неограниченные полномочия выдвигались и до него. Он первым разработал этот метод как экспериментальный. Заметим, что в своих теоре­тических взглядах он вовсе не отказывался от интроспекцио-нистских представлений, а, напротив, именно на них строил свою психологическую систему (см. его «Основы психологии» (1897—1902), «Очерк психологии» (1908)). Но самосознание исследователя и его реальные действия (так же как интроспек­ция человека и действительный смысл его психических актов) не всегда однозначны. При изучении ассоциаций в вундтовской и других лабораториях опыты ставились над многими испытуе­мыми. Эббингауз все исследование провел на самом себе. Он применил по отношению к себе объективный метод в ту эпоху, когда по отношению к испытуемым применялся субъективный метод. Составив список более чем из 2300 бессмысленных сло­гов, он приступил к их усвоению, пользуясь несколькими прие­мами. Метод заучивания состоял в следующем: после однократ­ного прочитывания ряда слогов предпринималась попытка их воспроизвести. В случае неудачи она повторялась столько раз, сколько требовалось для безошибочного воспроизведения. Число повторений принималось за коэффициент запоминания. При другом методе (он был назван методом сбережения) через опре­деленный промежуток времени, после того как ряд был заучен, вновь предпринималась попытка его воспроизвести. Когда из­вестное количество слогов не могло быть восстановлено в па­мяти, ряд снова повторялся до точного воспроизведения. Число повторений (или время), которое потребовалось для восстанов­ления полного знания ряда, сопоставлялось с числом повторе­ний (или временем), затраченным при первоначальном заучи­вании. Были разработаны и другие методы как самим Эббингаузом, так и психологами, продолжившими намеченную им линию экспериментального изучения памяти. Среди них выделяется Г. Мюллер (1850—1934), руководитель лаборатории в Геттин-гене, второй по значению в Германии (после вундтовской). После фундаментальных работ по психофизике («К обосно­ванию психофизики», 1878) Г. Мюллер совместно с Шуманом, опираясь на достижения Эббингауза, провел серию столь же фундаментальных работ по памяти («Экспериментальные ма­териалы к исследованиям памяти», 1893). Эббингауз и те, кто пошел за ним, изучали ассоциации между не имеющими конкретного значения сенсомоторными элементами речи, а не феноменами сознания. Поэтому и полу­ченные ими результаты не зависели от интроспекции испытуе­мых и, стало быть, удовлетворяли требованию объективности. Испытуемый не интроспектировал — он действовал. И его дей­ствия отражались в кривых, показывавших реальные зависимо­сти количества усвоенных единиц от частоты их повторения, распределения во времени, объема заучиваемого материала и т. д. Такова была, в частности, знаменитая «кривая забывания» Эббиигауза, говорившая о том, что наибольший процент забы­того падает на период, который следует непосредственно вслед за заучиванием. Эта кривая приобрела значение методического образца, по типу которого строились в дальнейшем кривые вы­работки навыка, решения проблемы и др. Самая высокая оценка работы Эббиигауза с точки зрения ее воздействия на экспериментальную психологию не может быть преувеличенной. Даже такой убежденный интроспекцио-нист, как Титченер, считал «бессмысленные слоги» наиболее важным событием в психологии после Аристотеля. Независимо от намерений самого Эббиигауза его метод коренным образом изменил характер деятельности экспериментатора, которого на­чинают интересовать не столько высказывания испытуемого (отчет о составе собственного сознания), сколько его реальные действия. В интроспекционизме образовалась брешь, быстро расширявшаяся потоком новых экспериментов. Эббингауз открыл путь экспериментальному изучению на­выков. По существу ведь и сам он уже стоял у его истоков, ибо, как мы говорили, ассоциации, избранные им в качестве объекта заучивания, являлись столько же сенсорными, сколько и мотор­ными. Они охватывали самый общий аспект приобретения орга­низмом новых сочетаний сенсомоторных реакций в результате специально организованного упражнения. Но вместе с тем они еще не были компонентами поведения, каковыми являются истинные навыки, ибо поведение всегда объектно, т. е. органи­зуется соответственно значимым для организма предметам и их связям. Категорию значения слова Эббингауз. устранил. Это и обус­ловило его успех. Изучение сенсорных процессов ставило целью открыть первичные элементы — ощущения, которые сами по себе предметным значением не обладают. Предполагалось, что они приобретают его лишь благодаря дополнительным операциям сознания. Проблемы значения не существовало и для психофи­зики — важнейшей составной части экспериментальной психоло­гии той эпохи, поскольку все закономерности устанавливались на непредметных феноменах: ощущениях как таковых. Что касается работ по ВР, то и здесь от схемы, которая сло­жилась в обсерватории в ходе изучения значимой деятельности наблюдателя-астронома, остался контур, предполагающий абст­рактную непредметную реакцию на абстрактный непредметный стимул (Н. Н. Ланге, предпринявший попытку соединить ВР со стадиями восприятия, остался в одиночестве). Описанную выше ситуацию решительно изменили опыты американских психологов Брайяна и Хартера по выработке на­выка приема и посылки телеграмм. Их работа явилась второй после опытов Эббиигауза важнейшей вехой на пути экспери­ментального исследования процесса научения. С приближением динамичного XX в. реальной моделью для психологии стано­вится не реакция астронома, фиксирующего движение звезд, а деятельность человека, включенного в коммуникативные си­стемы, в которых скорость передачи информации выступает как существенный фактор социально-экономического прогресса. Брайян и Хартер получили кривую, которая показывала, как формируется навык телеграфиста: сколько единиц телеграфного текста он научается посылать и принимать в единицу времени. Эти опыты как бы сблизили эксперименты относительно ВР с экспериментами Эббингауза: требовались как срочные двига­тельные реакции на сенсорные сигналы, так и опыт работы. Но с реальной деятельностью вошли в эксперимент и новые фак­торы. Испытуемые Брайяна и Хартера оперировали со значимыми сигналами, процесс усвоения которых, как показывали кривые, протекал своеобразно. Прогресс достигался не путем постепен­ного нарастания достижений, а скачкообразно. Обнаруживались периоды, когда кривая шла горизонтально (так называемое плато). Анализ этих периодов показал, что они служат для ис­пытуемого как бы фазой подготовки к качественно иной системе операций, овладение которой и позволяло продвинуться вперед. Если, например, первоначально испытуемый оперировал отдель­ными буквами, то затем ступень «буквенного» навыка сменя­лась ступенью «словесного», когда схватывались слова как це­лостные единицы. Но что представляет эта более крупная по сравнению с отдельной буквой единица, как не комплекс, имею­щий значение? Следующая ступень, ведущая от плато вверх, в свою очередь достигалась при овладении еще более слож­ными структурами — сочетаниями слов и т. д. В этих экспериментах выступала и другая важная особен­ность осознанного поведения, которая ускользала при господст­вовавшем до того интроспекционизме. Оказалось, что успеш­ность выполнения навыка зависит от умения воспринять отре­зок текста, который еще не стал объектом реакции, но станет им в следующий момент времени. Сознание как бы забегает впе­ред, перекрывая сенсорное поле за пределами непосредственно вызывающего двигательную реакцию сигнала и организуя в соответствии с этим поведение. Выводы из опытов Брайяна и Хартера сближались в ряде пунктов с тем, что было установлено затем в классических экспериментах американского психолога Д. М. Кеттела (1860— 1944), изучавшего в 90-х годах объем внимания и навык чтения. С помощью тахитоскопа Кеттел определял время, необходи­мое для того, чтобы воспринять и назвать различные объекты — формы, буквы, слова и т. д. Объем внимания колебался в пре­делах пяти объектов. Он оставался таким же и тогда, когда этими объектами были не отдельные разрозненные буквы, а знакомые испытуемому целые слова и даже предложения, т. е. речевые или смысловые единицы, состоящие из значительно большего числа букв или знаков. При экспериментах с чтением букв и слов на вращающемся барабане Кеттел зафиксировал, так же как Брайян и Хартер, феномен антиципации, «забегания» восприятия вперед. Новые результаты влияли на статут не толь­ко экспериментальной психологии, но и общей психологической теории, ибо оба направления всегда нераздельно связаны. Недоверие к интроспекции неоднократно высказывали мно­гие философы и натуралисты. Но негативное отношение к ней само по себе еще не могло лишить ее главной роли, поскольку она одна «работала» в психологической лаборатории. Теперь положение менялось. Были получены результаты, важные для теории и практики, без обращения к интроспекции. Тем самым экспериментальная психология выходила на независимые от субъективного метода рубежи. Кривая Брайяна — Хартера как бы демонстрировала огра­ниченность кривой Эббингауза. «Плато» свидетельствовало о том, что усвоение — это не только функция числа повторений и времени. Дополнительным фактором являлось овладение прие­мами, способами действия. Мы видим, таким образом, что работы Эббингауза, Кеттела, Г. Мюллера, Н. Н. Ланге, Брайяна, Хартера и других легли в основу направления, отличного от физиологической психологии Вундта. Новое направление открыло собственно психологиче­ские феномены и закономерные связи между ними, специфич­ность которых основана на объективных особенностях деятель­ности человека. Тем самым позиции психологии как науки существенно укреплялись. Это направление не опиралось на физиологические понятия, Но ведь и в вундтовской школе они никакой объяснительной силы не имели, а если и использова­лись, то лишь для того, чтобы придать правдоподобие шатким субъективно-психологическим гипотезам. Школа Вундта строила свою экспериментальную программу по схеме, почерпнутой из психофизиологии органов чувств и психофизики, трактуя формулу «раздражитель — реакция» как единственный эталон экспериментальной работы, причем к области психического, согласно вундтовской интерпретации этой формулы, относится только ее вторая часть — реакция, под ко­торой понимался данный в самонаблюдении факт сознания. Его предполагаемая уникальность и служила главным доводом в пользу независимости психологического исследования от физиологического. Новое экспериментальное направление на более прочных объективных основах утверждало самостоятельность психологических понятий, их несводимость к физиологическим. В экспериментальной психологии, таким образом, происхо­дило расслоение, важное для будущего этой науки. Мы увидим дальше, что преемники Вундта — Кюльпе (вюрцбургская шко­ла) и Титченер («структурная психология») продолжали куль­тивировать субъективный метод. Но рядом с ним успешно отстаивал свои права объективный метод. Способ изучения явле­нии, как учит история науки, неотделим от понимания их при­роды. Утверждаясь в лаборатории, объективный метод вел к изменению воззрений на сам психологический факт. Хотя мы и отнесли экспериментальную психологию к одной из отраслей нарождавшейся науки, такое толкование может быть принято только условно. Экспериментальный метод утвер­ждается в психологии на рубеже XX в. повсеместно, во всех ее отраслях. Он прилагается к различным объектам и для реше­ния различных задач. Эксперимент начинает определять харак­тер психологической науки в целом.
}