ВЮРЦБУРГСКАЯ ШКОЛА

В начале двадцатого века в различных университетах мира действовали десятки лабораторий экспериментальной психоло­гии. Только в Соединенных Штатах их было свыше сорока. Их тематика различна: анализ ощущений, психофизика, психомет­рия, ассоциативный эксперимент. Работа велась с большим рве­нием, но существенно новых фактов и идей не рождалось. Джемс обращал внимание на то, что результаты огромного количества опытов не соответствуют вложенным усилиям. Но вот на этом однообразном фоне сверкнуло несколько публика­ций в журнале «Архив общей психологии», которые, как ока­залось впоследствии, повлияли на прогресс не в меньшей степени, чем фолианты Вундта и Титченера. Публикации эти исходили от группы молодых экспериментаторов, практиковав­шихся у профессора Кюльпе в Вюрцбурге (Бавария). Профессор был мягкий, доброжелательный, общительный человек с широ­кими гуманитарными интересами. После обучения у Вундта он стал его ассистентом (приват-доцентом)—вторым ассистентом после разочаровавшегося в своем патроне Кеттела. Вскоре Кюльпе стал известен как автор «Очерка психологии» (1893), где излагались идеи, близкие к вундтовским. И если судить по этой книге (единственной его книге по психологии), ничего но­вого в Вюрцбург, куда он переехал в 1894 г., он не привез. Почему же в таком случае его лаборатория вскоре резко выделилась среди множества других, а проведенные в ней не­сколькими молодыми людьми опыты оказались для первого десятилетия нашего века самым значительным событием в экс­периментальном исследовании человеческой психики? Чтобы ответить на этот вопрос, надо обратиться к логике развития психологического познания и соотнести с ней то, что произошло в вюрцбургской лаборатории. В наборе экспериментальных схем этой лаборатории пона­чалу как будто ничего примечательного не было. Определялись пороги чувствительности, измерялось время реакции, проводился ставший после Гальтона и Эббингауза тривиальным ассоциа­тивный эксперимент. Все началось с небольшого, на первый взгляд, изменения инструкции испытуемому (в его роли обычно выступали попе­ременно сами экспериментаторы). От него требовалось не только, например, сказать, какой из поочередно взвешиваемых предметов тяжелее (в психофизических опытах), или отреаги­ровать на одно слово другим (в ассоциативном эксперименте), но и сообщить, какие именно процессы протекали в его сознании перед тем, как он выносил суждение о весе предмета или перед тем, как произносил требуемое слово. Почему такого типа за­дачи прежде не ставились? Потому что иной была направлен­ность исследовательского поиска. В психофизике, скажем, требо­валось определить «едва заметное различие» между ощущени­ями. Отчет испытуемого рассматривался как информация о простейшем элементе сознания. В ассоциативном экспери­менте нужно было выяснить, какой образ вызывает слово или сколько раз следует повторять раздражители, чтобы закрепи­лась связь между ними и т. д. Во всех случаях экспериментато­ра интересовало только одно — эффекты действий испытуемого, а не сами эти действия (психические акты) как таковые. Эф­фекты же в свою очередь считались отражающими структуру интрапсихической сферы. Не удивительно, что при такой ориен­тации исследований идеи структурализма об «атомистическом» строении сознания казались прошедшими строгую эксперимен­тальную проверку. Изменение в инструкции, обусловившее новаторский стиль вюрцбургской лаборатории, переносило акцент с эффектов по­ведения испытуемого (представленных в сознании в виде ощущений, образов и т. п.) на производимые им действия (операции, акты). Напомним, что в эру господства интроспекционизма счи­талось, что сведения об этих действиях возможно почерпнуть только из того же источника, что и сведения об их эффектах (структурных компонентах сознания), т. е. из показаний само­наблюдения. Испытуемых просили зафиксировать не результат, а процесс, описать, какие события происходят в их сознании при решении какой-либо экспериментальной задачи. Подчеркнем еще раз, что эти задачи первоначально были самые обычные, тысячи раз повторявшиеся. Но на обычное су­мели взглянуть с необычной стороны, увидели в нем акт сужде­ния, а не только ощущение тождества или различия. Тем самым казавшийся элементарным психофизический опыт сразу же пере­мещался (в качестве акта суждения) в тот же разряд, к кото­рому относились так называемые высшие психические процессы. Именно в изменении направленности психологического видения заключалась новизна подхода. Все последующее, связанное с усложнением эксперимен­тальных заданий, было предопределено в этом поворотном пункте. Первые опыты, проведенные по измененной инструкции, оказались неутешительными. Испытуемые при самом тщатель­ном наблюдении за собой могли зафиксировать лишь некоторые смутные, неопределенные состояния. Эти состояния ничем не напоминали чувственные элементы (образы), из которых счи­талось построенным сознание, а процесс, протекающий в созна­нии, ничем не напоминал сопоставление, сравнение образов.

Согласно традиционным представлениям, в психофизических опытах (например, при суждении о том, какой из поочередно взвешиваемых предме­тов тяжелее) у испытуемого сперва возникает образ одного раздражителя, а затем другого. Образцы сопоставляются, и выносится суждение

Напрашивался вывод о том, что в сознании имеются не только сенсорные, но и несенсорные компоненты, принятые же решения (акт суждения)—особый процесс, имеющий неведомую психо­логам детерминацию. В поисках новых детерминант вюрцбургцы вышли за пределы принятой тогда экспериментальной модели (направлявшей работы и в психофизике, и в психометрии, и в ассоциативных экспериментах). Эта модель ограничивала опыт двумя переменными: раздражителем, воздействующим на испытуемого, и его ответной реакции. Теперь была введена еще одна особая переменная: состояние, в котором находится испы­туемый перед восприятием раздражителя. На зависимость реакции от этого фактора эксперименталь­ные психологи наталкивались и прежде. Так, Людвиг Ланге открыл, что время реакции зависит от направленности испы­туемого либо на восприятие стимула, либо на предстоящее дви­жение (во втором случае время реакции короче). Данные о влиянии готовности к реакции на результат психофизических опытов были получены Г. Э. Мюллером и Шуманом. При много­кратном сравнении двух неравных по весу предметов у испы­туемых возникает иллюзия: тела одинакового веса начинают восприниматься как неравные. Мюллер описал этот феномен как эффект «моторной установки». Проблемой готовности заин­тересовался и Кюльпе, одно время работавший в лаборатории Мюллера. Он, вероятно, и обратил внимание своих молодых практикантов на эту проблему. Во всяком случае в одной из первых публикаций лаборатории появляется термин «установка сознания». Это было уже нечто новое сравнительно с мюлле-ровской «моторной установкой», поскольку теперь речь шла не о состоянии мышечной системы, а о том, что сознанию как таковому присуща преднастройка на раздражитель и на опре­деленный тип реакции. В качестве феномена сознания установка должна была быть прослежена интроспективно. Ведь не существует состояний со­знания, о которых индивид не мог бы дать себе отчет. Но вли­яние установки выявлялось только ретроспективно, т. е. уже после того, как экспериментальное задание было выполнено. Поэтому в вюрцбургской лаборатории общепринятый тогда ин­троспективный метод был трансформирован в «систематическую экспериментальную интроспекцию». Систематическим такой ме­тод назывался потому, что ход выполнения задания разбивался на интервалы (при этом опять-таки использовался хроноскоп) и каждая из «фракций» (подготовительный период, восприятие раздражителя, поиск ответа, реакция) тщательно прослежива­лась посредством «внутреннего зрения», с тем чтобы выяснить ее состав. Задания усложнялись и приобретали логический характер. В ассоциативном эксперименте требовалось, например, в ответ на слово, обозначающее часть какого-либо объекта, произнести слово, обозначающее объект в целом, т. е. установить логиче­скую связь между понятиями. Впоследствии испытуемые дол­жны были проследить путь своей мысли при решении еще более сложных логических задач (хроноскоп в этих случаях не при­менялся). Различные варианты экспериментов показывали, что в под­готовительный период, когда испытуемый получает инструкцию, у него возникает установка — направленность на решение за­дачи. В интервале между восприятием раздражителя (напри­мер, слова, на которые нужно ответить другим) эта установка регулирует ход процесса, но не осознается. Что касается функ­ции чувственных образов в этом процессе, то они либо вообще не замечаются испытуемым, либо если и возникают, то сколько-нибудь существенного значения для решения задачи не имеют. К. важным достижениям вюрцбургской школы следует от­нести то, что изучение мышления стало приобретать психологи­ческие контуры. Прежде считалось, что законы мышления — это законы логики, выполняемые в индивидуальном сознании со­гласно правилам образования ассоциаций. Поскольку же ассо­циативный принцип является всеобщим, специфически психо­логическая сторона мышления вообще не различалась. Теперь же становилось очевидным, что эта сторона имеет собственные свойства и закономерности, отличные как от логических, так и от ассоциативных. Особое строение процесса мышления относилось за счет того, что ассоциации в этом случае подчиняются детермини­рующим тенденциям, источником которых служит принятая испытуемым задача.

Или цель действия в случае волевого акта. Предполагалось, что мысли­тельный и волевой акты строятся по общему принципу: реагирование в ответ на раздражитель нажатием на ключ (волевой акт) не отличается от реагиро­вания словом (мыслительный акт).

Вюрцбургская школа вводила в психологическое мышление новые переменные: - установку (мотивационную переменную), возникающую при принятии задачи; - задачу (цель), от которой исходят детерминирующие тенденции; - процесс как смену поисковых операций, иногда приобре­тающих аффективную напряженность; - несенсорные компоненты в составе сознания (умствен­ные, а не чувственные образы). Эта схема противостояла традиционной, согласно которой детерминантой процесса служит внешний раздражитель, а сам процесс — «плетение» ассоциативных сеток, узелками которой являются чувственные образы (первичные — ощущения, вто­ричные — представления). Иногда самым важным достижением вюрцбургцев считают открытие мышления без образов, «чистого» мышления. В лите­ратуре даже встречается термин «Вюрцбургская школа безо­бразного мышления». Такое мнение сложилось под впечатле­нием дискуссий, вспыхнувших вокруг вопроса о том, сущест­вует ли мышление, свободное от образов. Возникли споры по поводу того, кто из психологов первым открыл несенсорный состав сознания — вюрцбургцы или Бине и Вудворс, пришед­шие в своих экспериментах независимо друг от друга к сход­ным выводам. Критики учеников Кюльпе сделали главный упор именно на этом пункте. Но, то что является главным в сознании ка­кого-либо поколения исследователей, вовсе не выступает тако­вым в исторической перспективе. Наиболее существенным у вюрцбургцев, как мы полагаем, являлось введение категории действия как акта, имеющего свою детерминацию (мотив и цель), операционально-аффектив­ную динамику и состав. Они вводили эту категорию «сверху», отправляясь от высших форм интеллектуального поведения. Но параллельно (а может быть, и воздействуя на работу вюрц­бургцев) шел процесс внедрения этой категории «снизу», на уровне исследования элементарного приспособительного поведе­ния живых существ. И здесь дарвиновская революция вела к новой трактовке интеллекта, для которого детерминантой яв­ляется проблема, а не сам по себе раздражитель (ср. понятие о задаче (цели) и создаваемых целью детерминирующих тен­денциях у вюрцбургцев). Эта проблема возникает лишь при наличии у организма потребности (ср. понятие об установке у вюрцбургцев). Что касается вопроса о том, возможно ли мышление без образов, то он имел значение не столько в пози­тивном плане (как следует из представления о том, что за­слуга учеников Кюльпе состоит в открытии мысли, не сопря­женной с чувственными образами), сколько в плане разруше­ния той картины сознания, которую предложил структурализм. С развитием категории действия намечался важный сдвиг в общем строе психологического познания. Это был категори­альный сдвиг, в силу которого деятельность «малой группы», каковой являлась вюрцбургская школа, оказалась более эффек­тивной для разработки экспериментальной психологии чело­века, чем множества других лабораторий (в рассматриваемый исторический период). Можно ли вюрцбургскую школу назвать школой Кюльпе, если американскую структурную психологию принято называть школой Титченера? Это вопрос не праздный. Он связан с оценкой роли лидера исследовательского коллек­тива. Мы умышленно, говоря о вюрцбургцах, поименно их не упоминали, так как стремились описать школу в целом. Теперь настало время назвать их имена: ведь каждому принадлежал собственный штрих в общей схеме. К вюрцбургской школе принадлежали К- Марбе (1869— 1953), И. Орт, А. Майер, Г. Уатт (1879—1925), А. Мессер (1867—1937), Н. Ах (1871 — 1946), К. Бюллер (1879—1963). Какую же функцию выполнял сам Кюльпе в этом коллективе? Была ли у него (как, скажем, у Титченера) собственная иссле­довательская программа, с которой он начал работу в Вюрц-бурге и итогом реализации которой оказались уже рассмотрен­ные достижения? Он начал профессорствовать в Вюрцбурге в качестве иссле­дователя «структурной» ориентации. Но он изменил ей. Все три корифея тогдашней экспериментальной психологии высту­пили против вюрцбургцев — Вундт, Г. Э. Миллер, Титчинер .

Вундт критиковал вюрцбургцев за грубое отступление от общеприня­тых стандартов научного эксперимента. Их опыты он назвал пародией на экс­перимент. Титченер, как отмечалось, отстаивал учение о сенсорной «фактуре» сознания. Мюллер отвергал представление о «детерминирующих тенденциях», считая, что феномен, обозначенный этим термином, не что иное, как известная психологам «персеверация», т. е. назойливое повторение одних и тех же об­разов.

Они выступили против питомцев Кюльпе, но не против него самого. Ведь он сам не предложил ни новой программы, ни теории, которая обобщила бы взрывоопасные для структу­ралистов факты. Он был, как сейчас принято говорить, «гене­ратором идей», участником экспериментов и испытуемым в этих экспериментах, но свести концы с концами, разработать концепцию, которая адекватно осмыслила бы новые аспекты психической реальности, не смог. Поэтому то, что ныне именуется концепцией этой школы, есть плод реконструкции, произведенной историками, а не из­ложение взглядов руководителя. Тем не менее именно Кюльпе стал центром консолидации группы психологов-эксперимента­торов. Она распалась после того, как Кюльпе в 1909 г. пере­ехал из Вюрцбурга сперва в Бонн, а затем — в Мюнхен. Каж­дый из вюрцбургцев пошел в дальнейшем собственным путем. Перспектив экспериментального анализа мышления Кюльпе больше не касался. В Вюрцбурге он нарушил «табу» вундтовской школы, приступив к лабораторному исследованию высших психических функций человека. Но, как заметил Бо-ринг, «он не успел убедительно показать миру, был ли Вундт не прав или прав, когда говорил, что невозможно ставить эксперимент над мыслью» . Можно предположить, что причиной (или во всяком случае одной из существенных причин) незавершенности исканий Кюльпе послужило несоответствие между его методологиче­скими установками и объективным (категориальным) смыслом открытых в Вюрцбурге фактов и зависимостей. Детерминирующие тенденции, ставшие одним из глав­ных понятий школы, относились к детерминизму лишь по названию, ибо под этими тенденциями имелось в виду влияние задачи (цели), которое само нуждалось в детерминистском объяснении. Неясны были ни происхождение «очищенных» от чувственности мыслей, ни их статус в структуре психической деятельности. Они напоминали платоновские сверхчувственные идеи. Субъективно-идеалистическая трактовка сознания, прису­щая структурализму, сменялась объективно-идеалистической. Это и воспрепятствовало дальнейшей позитивной разработке проблемы детерминации умственной активности человека.
}