БИХЕВИОРИЗМ

Бихевиоризм, определивший облик американской психологии в 20-м столетии, радикально преобразовал всю систему представ­лений о психике. Его кредо выражала формула, согласно кото­рой предметом психологии является поведение, а не сознание. (Отсюда и название — от англ. behavior — поведение.) Посколь­ку же тогда было принято ставить знак равенства между пси­хикой и сознанием (психическими считались процессы, которые начинаются и кончаются в сознании), возникла версия, будто, устраняя сознание, бихевиоризм тем самым ликвидирует пси­хику. Его стали называть «психологией без психики». Истинный смысл событий, связанных с генезисом и стреми­тельным развитием бихевиористского движения был иным и заключался не в аннигиляции психики, а в изменении понятия о ней. Во время появления бихевиоризма под психологией пони­малась наука о сознании. Как известно, превратить сознание в предмет детерминистского и экспериментального анализа она из-за ограниченности своих методологических средств не смогла. Ни структурализм, ни функционализм не создали науки о со­знании. Их концепция сознания была сопряжена с субъектив­ным методом, разочарование в котором нарастало повсеместно. В итоге все то, с чего психология, как это казалось многим, начинала свой путь в качестве самостоятельной науки, станови­лось призрачным: ее предмет (сознание), ее главная проблема (из чего построено сознание), ее метод (интроспекция), ее объ­яснительный принцип (психическая причинность как обуслов­ленность одних явлений сознания другими). Ощущалась потреб­ность в новом предмете, новых проблемах, методах, принципах. Особенно остро это ощущалось в Соединенных Штатах Аме­рики, где в силу своеобразия исторического развития страны, господствовал утилитаристский подход к исследованию чело­века и его нервно-психических ресурсов. Об этом свидетельст­вовало уже функциональное направление, в центре интересов которого находилась проблема адаптивного действия, возможно более эффективного приспособления индивида к среде. Но функ­ционализм, который исходил из воззрения древних на сознание как на особую, устремленную к цели сущность, был бессилен дать причинное объяснение регуляции человеческих поступков, построения новых форм поведения. Скомпрометировавший себя субъективный метод уступал позиции объективному. В этом важную роль сыграло появление в экспериментальной психологии новых испытуемых — живых существ, неспособных к интроспекции. Первоначально экспери­мент и инстроспекция мыслились нераздельно. Их расщепление произошло в конце XIX в., когда от наблюдений над животными перешли к экспериментам над ними. Эффектами воздействий экспериментатора являлись теперь не самоотчеты испытуемых о своих состояниях, а двигательные реакции — нечто сугубо объективное. В протоколах экспериментов появилась информа­ция принципиально нового типа. Следует, однако, отметить, что на трактовке объективного метода сказывалось влияние фило­софии позитивизма. Такова была идейно-теоретическая ситуация, в которой за­рождался бихевиоризм. Одним из пионеров бихевиористского движения был Эдвар Торндайк (1874—1949). Сам он называл себя не бихевиористом, а «коннексионистом» (от англ. «коннексия» — связь). Однако об исследователях и их концепциях следует судить не по тому, как они сами себя называют, а по их роли в развитии познания. Функция Торндайка определялась тем, что его работы открыли первую главу в летописи бихевио­ризма. Торндайк увлекся психологией под впечатлением Джем-совых «Основ...». Бихевиоризм складывался на почве, подготов­ленной функционализмом. Так выглядит его появление в кон­тексте эволюции идей безотносительно к индивидуально-непов­торимому пути отдельного исследователя. Но рассматривая этот путь, можно более зримо и конкретно представить логику движения познания. Прочитав книгу Джемса, Торндайк напра­вился к ее автору в Гарвардский университет. В первой экспериментальной работе Торндайка — незавер­шенной и неопубликованной (о ней известно из его автобиогра­фии) — испытуемыми были дети-дошкольники. Экспериментатор мысленно представлял различные слова, объекты, числа. Сидя­щий против него ребенок должен был угадать, о каких вещах думает экспериментатор. В случае успеха ребенок получал кон­фету. Схема опыта не была досужей игрой торндайковского ума. Она отражала новые веяния в психологии. В те годы представ­ление о непосредственной связи мысли и слова стало общепри­нятым. Слово является также и моторным актом. Из этого сле­довало, что в случае мышления «про себя» должны происходить незаметные изменения мышц речевого аппарата. Обычно они не осознаются самим субъектом и не воспринимаются окружаю­щими. Но нельзя ли повысить чувствительность к ним других людей с целью «прочтения» речевых микродвижений, а тем са­мым и соответствующих мыслей? В качестве средства усиления чувствительности к этим микродвижениям Торндайк избрал та­кой рычаг, как заинтересованность в отгадке, создаваемую под­креплением. Вместе с тем он предполагал, что чувствительность в ходе опытов постепенно обостряется (впоследствии обучае­мость восприятию была названа «перцептивным научением»). Для схемы этих опытов молодого Торндайка существенно то, что, во-первых, исключалось обращение к сознанию (ведь реак­ции экспериментатора, а именно изменения в мышцах его лица при думаний «про себя» возникают непреднамеренно, и испы­туемый, отгадывающий эти реакции, не знает, какими призна­ками он руководствуется, пытаясь их различить); во-вторых, исследовалось научение, приобретение опыта; в-третьих, вводил­ся фактор положительного подкрепления. Все эти моменты определили в дальнейшем экспериментальные искания Торндай­ка. Опыты над детьми ему пришлось прервать, так как админи­страция университета их запретила. Тогда Торндайк занялся опытами над животными. Он стал обучать цыплят навыкам про­хождения лабиринта. Цыплят негде было держать, и Торндайк устроил импровизированную лабораторию в подвале дома Джемса. Это была первая лаборатория экспериментальной зоо­психологии. Вскоре, захватив корзину с двумя хорошо обучен­иями цыплятами, он переехал в Колумбийский университет к Кеттелу — горячему приверженцу объективного метода в пси­хологии. Здесь Торндайк продолжал исследования над кошками и собаками и изобрел специальный аппарат — «проблемный ящик», в который помещались его подопытные животные. Попав в ящик, они могли выйти из него и получить подкормку лишь тогда, когда приводили в действие специальное устройство (на­жимали на пружину, тянули за петлю и т. д.). Поведение животных было однотипным. Они совершали множество движений: бросались в разные стороны, царапали ящик, кусали его и т. д., пока одно из движений случайно не оказывалось удачным. При последующих пробах число беспо­лезных движений уменьшалось, животному требовалось меньше времени, чтобы найти выход, пока наконец оно не научалось действовать безошибочно. Ход опытов и результатов изображались графически в виде кривых, где на оси абсцисс отмечались повторные пробы, на оси ординат — затраченное время (в минутах). Характер кривой («кривая научения») дал Торндайку основание утверждать, что животное действует методом «проб и ошибок», случайно доби­ваясь успеха. Резких падений кривой, которые свидетельство­вали бы о том, что животное внезапно поняло смысл задачи, почти не наблюдалось. Напротив, иногда кривая резко подска­кивала вверх, т. е. при последующих пробах затрачивалось больше времени, чем при предшествующих. Произведя однаж­ды правильное действие, животное в дальнейшем совершало множество ошибочных. Свои факты и выводы Торндайк изложил в 1898 г. в доктор­ской диссертации «Интеллект животных. Экспериментальное ис­следование ассоциативных процессов у животных»(Эту работу И. П. Павлов и считал пионерской в объективных исследо­ваниях поведения. После защиты диссертации Торндайк, начиная с 1899 г., на протяжении 50 лет работал преподавателем учительского колледжа. Он опуб­ликовал 507 работ по различным проблемам психологии) . Тер­мины Торндайк употреблял традиционные — «интеллект», «ас­социативные процессы», но содержанием они наполнялись новым. То, что интеллект имеет ассоциативную природу, было из­вестно со времен Гоббса. То, что интеллект обеспечивает ус­пешное приспособление животного к среде, стало общеприня­тым после Спенсера. Но впервые именно опытами Торндайка было показано, что природа интеллекта и его функция могут быть изучены и оценены без обращения к идеям или другим явлениям сознания. Ассоциация означала уже связь не между идеями или между идеями и движениями, как в предшествую­щих ассоциативных теориях, а между движениями и ситуа­циями. Весь процесс научения описывался в объективных терминах. Торндайк ,вслед за Ллойд-Морганом (будучи студентом, Торндайк слушал лекции Ллойд-Моргана, приез­жавшего в США) и Дженнигсом, исполь­зовал идею Бена о «пробах и ошибках» как регулирующем начале поведения. Выбор этого начала имел глубокие методо­логические основания. Он ознаменовал переориентацию психо­логической мысли на новый способ детерминистского объясне­ния своих объектов. Уже отмечалось, что, хотя Дарвин специ­ально и акцентировал роль понятия о «пробах и ошибках», оно несомненно составляло одну из предпосылок его эволюци­онного учения. Поскольку возможные способы реагирования на непрестанно меняющиеся условия внешней среды не могут быть заранее предусмотрены в структуре и способах поведения орга­низма, согласование этого поведения со средой реализуется только на вероятностной основе. Эволюционное учение потребовало введения вероятност­ного фактора, действующего с такой же непреложностью, как и механическая причинность. Вероятность нельзя было больше рассматривать как субъективное понятие (результат незнания причин, по утверждению Спинозы). Принцип «проб, ошибок и случайного успеха» объясняет, согласно Торндайку, приобрете­ние живыми существами новых форм поведения на всех уровнях развития. Преимущество этого принципа достаточно очевидно при его сопоставлении с традиционной (механической) рефлек­торной схемой. Рефлекс (в его досеченовском понимании) озна­чал фиксированное действие, ход которого определяется так же строго фиксированными в нервной системе путями. Невозможно было объяснить этим понятием адаптивность реакций организма и его обучаемость. Торндайк принимал за исходный момент двигательного акта не внешний импульс, запускающий в ход телесную машину с предуготованными способами реагирования, а проблемную ситуацию, т. е. такие внешние условия, для приспособления к которым организм не имеет готовой формулы двигательного от­вета, а вынужден ее построить собственными усилиями. Итак, связь «ситуация — реакция» в отличие от рефлекса (в его един­ственно известной Торндайку механистической трактовке) ха­рактеризовалась следующими признаками: 1) исходный пункт — проблемная ситуация; 2) организм противостоит ей как целое; 3) он активно действует в поисках выбора и 4) выучивается путем упражнения. Торндайковская модель обладала явными преимуществами не только сравнительно с механистической трактовкой рефлекса, но и с телеологической трактовкой действия у функционалистов, следовавших за Дьюи. Как известно, Дьюи выступил против схемы рефлекторной дуги в 1896 г., т. е. именно в те годы, когда Торндайк начал разрабатывать свою концепцию. Торндайк так­же отверг традиционное представление о рефлексе, но и за Дьюи он не пошел. Первая книга Торндайка, как упоминалось, называлась «Интеллект животных». Понятие об интеллекте претерпело су­щественные изменения, смысл которых оттеняет сопоставление позиции Торндайка со взглядами на сознание, выдвинутыми функционалистами из чикагской школы. Общим у Торндайка с ними было представление о том, что интеллектуальный акт есть решение проблемы и что это решение достигается не созер­цанием, а активными действиями индивида, благодаря которым устанавливается наиболее выгодная координация со средой. Функционалисты стояли на телеологических позициях: они считали направляющим фактором поведения сознательное стремление к цели, тогда как Торндайк отверг этот фактор и тем самым встал на путь естественнонаучного объяснения пове­дения. Прогрессивность его подхода по сравнению с подходом Дьюи и других чикагцев очевидна, ибо сознательное стремле­ние к цели принималось ими не за феномен, который нуждается в объяснении, а за причинное начало. Но Торндайк устранил сознательное стремление к цели, удержал идею об активных действиях организма, смысл которых состоит в решении проб­лемы с целью адаптации к среде. Он оказался перед альтернативой: либо детерминизм в его механистическом варианте, либо телеологическая концепция, не­совместимая с детерминизмом (а тем самым и с критериями научности). Он выбрал детерминизм, однако не механистиче­ский, а вероятностный—дарвиновского типа,—выраженный в формуле «пробы, ошибки и случайный успех». Но «естествен­ный отбор» полезных действий у индивида происходит на иных основаниях, чем в эволюции вида. Эти основания Торндайк сформулировал в нескольких законах: а) закон упражнения, согласно которому при прочих равных условиях реакция на ситуацию связывается с ней пропорцио­нально частоте повторения связей и их силе. Этот закон сов­ падал с принципом частоты повторений в ассоциативной психо­логии; б) закон готовности: упражнения изменяют готовность орга­низма к проведению нервных импульсов; в) закон ассоциативного сдвига: если при одновременном действии раздражителей один из них вызывает реакцию, то другие приобретают способность вызывать ту же самую реак­цию. Эти законы утвердились в ассоциативной психологии со вре­мен Гартли. Новизна позиции Торндайка заключалась в том, что акцент переносился с установления связей (ассоциаций)' внутри нервной системы (свойствами которой объяснялись и роль упражнения, и готовность к действию, и ассоциативный сдвиг) на установление связей между движениями и внешними ситуациями. Анализ творчества Торндайка позволяет проследить, как в мышлении отдельного исследователя изменялось соотношение между различными представлениями о детерминации психиче­ских явлений. Макрологика развития науки своеобразно пре­ломлялась в микрологике движения торндайковских идей. Ста­рый ассоцианизм запечатлел принципы механистического детер­минизма. Частота внешних воздействий, их сила и сложность — этим исчерпывались его объяснительные возможности. Указан­ные факторы перешли в торндайковские законы упражнения, готовности и ассоциативного сдвига. Но Торндайк не ограни­чился наследием механистического детерминизма. Он соединил его с новым детерминизмом — биологическим, перенеся свой анализ из «пространства» организма в «пространство» взаимо­действия организма со средой и введя принцип «проб и оши­бок». Однако и на этом он не остановился. Он совершил еще один шаг — от биологического детерми­низма к биопсихическому. Этот шаг отобразил четвертый торн-дайковский закон научения — «закон эффекта». Если частота, сила и смежность являлись механическими детерминантами, пробы и ошибки — общебиологическими, то под «эффектами» понимались особые состояния, присущие биопсихическому уров­ню детерминации поведения. Торндайковский закон эффекта гласил: «Любой акт, вызывающий в данной ситуации удовлетво­рение, ассоциируется с ней, так что если она вновь появляется, то более вероятным, чем прежде, становится и появление этого акта. Напротив, любой акт, вызывающий в данной ситуации дискомфорт, отщепляется от нее, так что, когда она вновь воз­никает, появление этого акта становится менее вероятным» (30, 203). Из «закона эффекта» следовало, что не случайные «пробы и ошибки» сами по себе, а некоторые полярные состоя­ния внутри организма («удовлетворение — дискомфорт») слу­жат детерминантами научения. По поводу «закона эффекта» разгорелись длительные, оже­сточенные дискуссии. Из этого закона следовало, что результат действия оценивается организмом и в зависимости от этой оцен­ки связи между стимулами и реакциями либо закрепляются, либо элиминируются. В дальнейшем торндайковский «закон эффекта» стал трактоваться как аналогичный павловскому «подкреплению». Независимо от представлений самого Торндай­ка он включал в объяснение поведения фактор мотивации. А это уже был не механический (закрепление ассоциаций как функ­ция частоты повторений) и не чисто биологический («пробы и ошибки»), а собственно психологический (или, точнее, биопси­хический) фактор. Психология не могла бы претендовать на самостоятельность в качестве науки, если бы не вводила свои детерминанты, неведомые другим областям исследований. Исходя из этого, интроспективная концепция культивировала понятие об особой психической причинности, чуждой всему телесному и поддерживаемой лишь «голосом самосознания». Торндайк представлял направление, показавшее, что самостоя­тельность психологии основана на иных началах,а именно на не­сводимой ни к механике, ни к биологии биопсихической детер­минации поведения, контролируемой объективным, экспери­ментальным методом. Итак, Торндайк существенно расширил область психологии. Он показал, что она простирается далеко за пределами созна­ния. Раньше предполагалось, что психолога за этими пределами могут интересовать только бессознательные явления, скрытые в «тайниках души». Торндайк решительно изменил ориентацию. Сферой психологии оказывалось взаимодействие между орга­низмом и средой. Прежняя психология утверждала, что связи образуются между феноменами сознания. Она называла их ассоциациями. Прежняя физиология утверждала, что связи об­разуются между раздражением рецепторов и ответным движе­нием мышц. Они назывались рефлексами. По Торндайку, коннексия — это связь между реакцией и ситуацией. Очевидно, что это новый элемент. Говоря языком последующей психологии, коннексия — это элемент поведения. Правда термином «пове­дение» Торндайк не пользовался. Он говорил об интеллекте, о научении. Но ведь и Декарт не называл открытый им рефлекс рефлексом, а Гоббс, будучи родоначальником ассоциативного направления, еще не употребил словосочетание «ассоциация идей», изобретенное через полстолетия после него Локком. По­нятие созревает раньше термина. Работы Торндайка не имели бы для психологии пионер­ского значения, если бы не открывали новые, собственно психо­логические закономерности. Но не менее отчетливо выступает у него ограниченность биопсихических схем в плане объяснения человеческого поведения, регуляция которого совершается по иному типу, чем это представлялось Торндайком и всеми после­дующими сторонниками так называемой объективной психоло­гии, считавшими законы научения едиными для человека и остальных живых существ. Такой подход породил новую форму редукционизма. Присущие человеку закономерности поведения, имеющие общественно-исторические основания, сводились к био­психическому уровню детерминации, и тем самым утрачивалась возможность исследовать эти закономерности в адекватных на­учных понятиях. Торндайк, больше чем кто бы то ни было, подготовил возник­новение бихевиоризма. Вместе с тем, как отмечалось, он себя бихевиористом не считал, поскольку в своих объяснениях про­цессов научения пользовался понятиями, которые возникший позднее бихевиоризм потребовал изгнать из психологии. Это были понятия, относящиеся, во-первых, к сфере психического в ее традиционном понимании (в частности, понятия об испыты­ваемых организмом состояниях удовлетворенности и диском­форта при образовании связей между двигательными реак­циями и внешними ситуациями), во-вторых, к нейрофизиологии (в частности, «закон готовности», согласно Торндайку, предпо­лагает изменение способности нервной системы проводить им­пульсы). Бихевиористская теория запретила исследователю по­ведения обращаться и к тому, что испытывает субъект, и к фи­зиологическим факторам. Теоретическим лидером этого направления стал Джон Браадус Уотсон (1878—1958). Его научная биография поучительна в том плане, что показывает, как в становлении отдельного исследователя отражаются влияния, определившие развитие основных идей направления в целом. Он обучался в Чикагском университете — главном центре функционализма. Его учителем по психологии был Энджелл. Именно к бихевиоризму перешли проблемы, которые в школе Энджелла остались нерешенными, прежде всего проблема научения, адаптивного действия. Уот­сон увлекался экспериментальной психологией, но его испытуе­мыми были не люди, а животные (Его докторская диссертация (1903 г.) была посвящена развитию пове­дения белых крыс). Он работал некоторое время с Робертом Иерксом (1876—1956) (Впоследствии Иеркс стал одним из крупнейших исследователей по био­логин и психологии приматов). Совместно они изобрета­ли средства определения способностей животных к различению зрительных раздражителей. По необходимости здесь использо­вался объективный метод. В 1909 г. Иеркс и его русский студент Маргулис опублико­вали статью с изложением павловских опытов по условным реф­лексам . В дальнейшем Уотсон положил павловскую схему (бихевиористски интерпретированную) в основу своей экспери­ментальной программы. Уотсон обучался также в Чикаго у Жака Леба, требовавшего описывать жизнедеятельность в фи­зико-химических терминах. Леб утверждал строгий детерми­низм, но дорогой ценой — психология превращалась в придаток физической химии. Энджелл отстаивал независимость психоло­гии, но ценой отказа от детерминизма. Эти альтернативные на­правления тяготели в начале века над психологией, логика раз­вития которой побуждала к поиску новых путей. Итак, научный микросоциум, в котором созревал Уотсон, представлял в лице Энджелла, Леба, Иеркса различные направ­ления, сомкнувшиеся в мышлении Уотсона: функционализм, детерминизм, поиски объективных методов изучения психики животных. К этому необходимо присоединить воспринятую Уот-соном в Чикаго философскую установку: философии Уотсон обуч-ался у Джона Дьюи. И хотя сам Уотсон впоследствии в автобиографии писал, что он никогда не мог понять, чему же все-таки учит Дьюи, прагматизм наряду с неореализмом явился философской подоплекой бихевиористской программы. «Бихевиоризм — это прагматическая теория психики» , — констатирует Дж. Миллер, разъясняя свой вывод следую­щим образом. Согласно главному постулату прагматизма (вспомним тезис Пирса), наше точное и ясное понятие о вещи исчерпывается теми практическими эффектами, которые наблю­даются при воздействии на нее. Применительно к понятию о сознании — центральному в психологии — это может быть изло­жено так: когда говорят «Джон обладает сознанием», то по­добное высказывание следует перевести на другой, прагматиче­ский язык и выразить суждениями: «Если я окликаю Джона, он отзывается», «если я стою на пути у Джона, он обходит меня» и т. д. Иначе говоря, воздействуя какими-то стимулами, я по­лучаю такие-то реакции, и этим полностью исчерпывается до­стоверное знание о явлениях, которые принято считать психиче­скими. «Стимул — реакция» — так прозвучал девиз бихевиоризма, основные идеи которого Уотсон изложил в статье «Психология, какой ее видит бихевиорист». Эта статья, опубликованная в 1913 г. в «Психологическом обозрении», в дальнейшем была названа «бихевиористским манифестом». Программа бихевио­ризма сводилась к нескольким четко сформулированным пунк­там: предмет психологии — поведение. Оно построено из секре­торных и мышечных реакций безостаточно детерминированных внешними стимулами. Анализ поведения должен носить строго объективный характер и ограничиться, как и во всех остальных естественных науках, внешне наблюдаемыми феноменами. Подобно тому как астрономия разделалась с астрологией, нейрология —с френологией, химия —с алхимией, психологии, призывал Уотсон, надлежит отвергнуть представление о созна­нии как бестелесном, причудливо действующем внутреннем агенте, о котором известно лишь из показаний интроспекции. Все традиционные понятия о внутренних, психических процес­сах необходимо перевести на новый, бихевиористский, язык, а это значит — свести к объективно наблюдаемым стимул-реак­тивным отношениям. Первой попыткой представить психологию с этой точки зрения была книга Уотсона «Поведение. Введение в сравнительную психологию» (1914). Резонанс уотсо-новских идей в американской психологии был очень велик. В 1915 г. в возрасте 37 лет он был избран президентом Американ­ской психологической ассоциации. К тому времени он уже вос­принял основные положения учений И. П. Павлова и В. М. Бех­терева.

Книга Бехтерева «Объективная психология» вышла в 1913 г. в немецком и французском переводах. Уотсон предпочел бехтеревскую методику выра­ботки двигательных реакций павловской, но термин «условный рефлекс» считал более удачным, чем бехтеревский «сочетательный рефлекс».

Влияние этих учений на бихевиоризм бесспорно. Но в соответствии с позитивистской методологией Уотсон и его по­следователи устраняли из психологии какие бы то ни было представления о физиологических механизмах поведения. От­вергался также восходящий к Сеченову принцип сигнальности, как отображения свойств внешних объектов в форме чувство­ваний. Антифизиологизм и отрицание роли образа в регуляции по­ведения остались определяющими признаками программы Уот­сона. Прослужив в период первой мировой войны в военно-воз­душных силах, Уотсон после демобилизации вновь занялся экспериментально-психологическими исследованиями, но уже не на белых крысах, а на людях, реализуя свою идею о том, что поведение всех живых существ подчинено одним и тем же зако­нам, что поэтому человека также можно трактовать как стимул-реактивную машину. Он приступил к изучению эмоций. Каза­лось бы, гипотеза Джемса о первичности телесных изменений, вторичности эмоциональных состояний должна была его устро­ить. Но он решительно ее отверг на том основании, что само представление о субъективном, переживаемом должно быть изъято из научной психологии. В эмоции, по Уотсону, нет ни­чего, кроме внутрителесных (висцеральных) изменений и внеш­них выражений. Но главное он усматривал в другом — в воз­можности управлять по заданной программе эмоциональным поведением. Сочетая нейтральный раздражитель (например, вид кролика) с одной из основных эмоций (например, страхом), Уотсон экспериментально продемонстрировал (совместно с Ро­залией Рейнор), что этот раздражитель, а также любой другой, сходный с ним, сам по себе начинает вызывать состояние аффекта. Опыты ставились над младенцами (страх вызывался громким звуком или внезапной утратой опоры). Дополнением к этой экспериментальной программе явилась еще одна серия опытов — задача состояла в том, чтобы переучить испытуемых и вновь превратить раздражитель в эмоционально-нейтраль­ный. Сперва он испробовал (совместно с Мэри Джонс) различ­ные традиционные способы борьбы с чувством страха: уговоры, неприменение в течение длительного периода времени вызываю­щего страх условного раздражителя либо, напротив, непрерыв­ное его применение, демонстрация позитивной социальной модели (другого человека, не реагирующего на этот раздражи­тель) и т. д. Но этими методами устранить отрицательную эмоцию не удавалось. Тогда был использован другой прием (эм­пирически известный с древних времен): отрицательное чувство элиминировалось посредством положительного. Вызывающий страх условный раздражитель (например, кролик) ребенок вос­принимал на значительном расстоянии в момент, когда этому ребенку давали вкусную пищу. Затем расстояние постепенно сокращалось и, наконец, ребенок мог брать в руки животное, один вид которого порождал прежде бурный отрицательный аффект. Из этих экспериментов Уотсон сделал вывод о том, что страх, отвращение и другие эмоции взрослых людей возникают в дет­ском возрасте на основе условнорефлекторных связей между внешними раздражителями и несколькими базальными аффек­тами. Подробно развито это положение в книге «Психология с точки зрения бихевиориста» (1919). Принцип «обусловливания» (условнорефлекторной детерми­нации) Уотсон распространил также и на мышление, предложив «периферическую теорию», согласно которой мышление иден­тично субвокальному (неслышному) проговариванию звуков громкой речи, а сами эти звуки являются условными сигналами обозначаемых ими объектов. Говоря уотсоновским языком, мыш­ление— это «навык гортани», и его органом служит не мозг, а гортань.

«Периферическая теория» мышления Уотсона породила большое коли­чество экспериментальных исследований, в которых применялись различные средства усиления токов действия в мышцах при возникновении образов (включая галлюцинаторные), мыслей (в форме так называемой внутренней речи) и т. д. Пионером этого направления стал Эдмунд Джекобсон. Казалось, что по записям этих биотоков удастся расшифровать внутренние психические содержания, узнать, что видит человек во сне, о чем думает и т. д. Однако дальнейшее развитие этого направления пошло в сторону опре­деления не психических содержаний, а напряженности организма и возмож­ностей ее устранения путем создания у индивида состояния релаксации.

В начале 20-х годов академическая карьера Уотсона оборва­лась из-за семейных обстоятельств. Он был в расцвете сил, но занятия научной психологией вынужден был оставить, и до 1945 г. являлся вице-президентом крупной рекламной фирмы. Некоторое время он читал популярные лекции, опубликованные в книге «Бихевиоризм» (1925), которая вызвала огромный инте­рес далеко за пределами научного мира. В молодости Уотсона воодушевляла мысль о возможности превратить психологию в науку, способную контролировать и предсказывать поведение. Теперь, развивая эту мысль, он вы­двинул план переустройства общества на основе бихевиорист­ской программы. Согласно Уотсону, манипулируя внешними раздражителями, можно «изготовить» человека любого склада, с любыми константами поведения. Отрицалось значение не только прирожденных свойств, но и собственных убеждений личности, ее установок и отношений — всей многогранности ее внутренней жизни. Дайте мне, обещал Уотсон, дюжину нор­мальных детей и специфическую среду для их воспитания, и я гарантирую, что, взяв любого из них в случайном порядке, я смогу превратить его в специалиста любого типа — доктора, юриста, артиста, купца или же нищего и вора — безотносительно к его таланту, склонностям, тенденциям, способностям, призва­нию, а также расе его предшественников. На первый взгляд принцип всемогущества внешних воздей­ствий утверждал оптимистический взгляд на человека и на воз­можности его развития. Достаточно, однако, выяснить, какой результат предусматривался бихевиористской программой, что­бы сразу же стал очевиден ее антигуманизм. Ведь эта програм­ма строилась с расчетом на то, чтобы путем повторения внеш­них воздействий заложить в организм не сумму впечатлений или идей, как это на протяжении веков предполагалось сенсор­но-ассоциативным учением, а только одно — набор двигательных реакций. Никакие другие свойства и проявления во внимание не принимались. Они просто игнорировались. Подобный взгляд на человека мог быть привлекателен только для тех, кого инте­ресовали в поведении лишь его исполнительские эффекты. Идея машинообразности поведения, возникшая в поисках путей его строго причинного анализа, в социально-практическом плане приобретала реакционную идеологическую функцию. Мы оста­новились на взглядах Уотсона, поскольку он первым (притом наиболее резко и прямолинейно) выразил идеи нового направ­ления. Но главные критики Уотсона в капиталистической Америке выступили с еще более реакционных позиций. Его основным оппонентом стал переехавший в США из Англии в 1920 г. Вильям Мак-Дугалл (1871 —1938), «Введение в социальную психологию» которого (1908) служило пособием по этому пред­мету в американских колледжах. Согласно концепции Мак-Ду-галла, которая известна как «гормическая психология» (от греч. погте — побуждение), главной пружиной любого поведения, в том числе социального, являются инстинкты. Мак-Дугалл рассматривал человека как существо, движимое прирожденными «глубинными» силами. Это соединялось с реакционными идеоло­гическими представлениями о сверхиндивидуальной националь­ной душе («Групповая душа», 1920), предопределенной консти­туцией расы. С иных позиций бихевиоризм критиковался в марксистской психологии, показавшей, что борьба за объективный метод и детерминистское объяснение поведения получила в этой концеп­ции превратную направленность. Это выразилось в игнорирова­нии отражательной природы психики и общественно-историче­ской обусловленности человеческого сознания. Под влиянием философии позитивизма за объективное было принято непосред­ственно наблюдаемое, а детерминистский пафос этого направле­ния утрачивал смысл, поскольку вне причинного анализа ока­зывались кардинальные особенности психической деятельно­сти— ее направленность на цель, представленную в образе, ее регулируемость социальной мотивацией и др. В бихевиоризме неадекватно отразилась выдвинутая логи­кой развития научного знания потребность в расширении пред­мета психологических исследований. Бихевиоризм выступил как антипод субъективной (интроспективной) концепции, сводив­шей психическую жизнь к «фактам сознания» и полагавшей, что за пределами этих фактов лежит чуждый психологии мир. Кри­тики бихевиоризма в дальнейшем обвиняли его сторонников в том, что в своих выступлениях против интроспективной пси­хологии они сами находились под влиянием созданной ею вер­сии о сознании. Приняв эту версию за незыблемую, они пола­гали, что ее можно либо принять, либо отвергнуть, но не пре­образовать. Вместо того чтобы взглянуть на сознание по-новому, «ни предпочли вообще с ним разделаться. Эта критика справедлива, но недостаточна для понимания гносеологических корней бихевиоризма. Они заключены не только в отрицательном влиянии ложных взглядов на сознание. Если даже вернуть сознанию его предметно-образное содер­жание, превратившееся в интроспекционизме в призрачные «субъективные явления», то и тогда нельзя объяснить ни струк­туру реального действия, ни его детерминацию. Как бы тесно ни были связаны между собой действие и образ, они не могут быть сведены одно к другому. Несводимость действия к его предметно-образным компонентам и была той реальной особен­ностью поведения, которая гипертрофированно предстала в би­хевиористской схеме. Уогсон стал наиболее популярным лидером бихевиористско­го движения. Но один исследователь, сколь бы ярким он ни был, бессилен создать научное направление. «Взрыв», произведен­ный Уотсоном, явился синтезом элементов, рассеянных в идей­ной атмосфере начала 20-х годов нашего века. Важнейшим сре­ди этих элементов являлся философский. Сам Уотсон, как от­мечалось, учился у Дьюи. Философскими учителями других бихевиористов были Макс Майер, Эдгар Артур Зингер, Эдвин Холт. Макс Майер (1873—1967) требовал превратить психоло­гию в науку о «другом человеке», о человеке, рассматриваемом с внешней стороны, а не со стороны, открытой для «внутреннего зрения». В труде «Основные законы человеческого поведения» (1911) он отстаивал строго объективный взгляд на психику. Учеником Майера был один из самых радикальных бихевиори­стов, Альберт Вайсе (1879—1931), полагавший, что все психиче­ские явления объяснимы в физико-химических терминах («Тео­ретический базис человеческого поведения», 1925). Э. Зингер, выступая в Американской философской ассоциации в 1910 г.] настаивал на том, что сознание —это не внутренний план внеш­них действий, по которым, как думали функционалисты, мы можем судить о нем. Оно само есть не что иное, как поведение. Учеником Зингера был другой радикальный бихевиорист, Эдвин Газри (1886—1959), профессор университета в Вашингто­не. Он доказывал, что все научение основано на принципе смеж­ности стимула и реакции. Существует, согласно Газри, единст­венный закон научения, который гласит: «Если комбинация стимулов, сопровождаемых движением, вновь повторяется, она создает тенденцию к тому, чтобы вызвать это же движение» (10, 26). Получалось, что смежность стимула и реакции сама по себе, без каких бы то ни было дополнительных факторов типа торндайковского «закона эффекта» или павловского «под­крепления», достаточна, чтобы объяснить построение любых форм поведения. Эдвина Холта (1873—1946)—профессора в Принстоне — историк Боринг назвал «полуфилософом, полуэкспериментато­ром». В книге «Понятие о сознании» (1914) (13) Холт тракто­вал сознание как способ реагировать на значимые физические объекты. Он первым попытался сомкнуть бихевиористское отри­цание сознания с фрейдистской концепцией бессознательного' («Фрейдианское понятие о влечении и его место в этике» (1915) (14). Холт оказал большое влияние на бихевиористов новой формации, так называемых необихевиористов, в особенности на Толмена. Среди сподвижников Уотсона по крестовому походу против сознания выделялись крупные экспериментаторы: У. Хантер (1886—1954) и К. Лешли (1890—1958). Первый изобрел в. 1914 г. экспериментальную схему для изучения реакции, которую он назвал отсроченной. Обезьяне, например, давали возмож­ность увидеть, в какой из двух ящиков положен банан. Затем между ней и ящиками ставилась ширма, которая через несколь­ко секунд убиралась, обезьяне надо было произвести выбор. Она успешно решала эту задачу, доказав, что уже животные способны к отсроченной, а не только к непосредственной реак­ции на стимул. Учеником Уотсона был Карл Лешли, работавший в Чикаг­ском и Гарвардском университетах, а затем в известной лабо­ратории Иеркса по изучению приматов. Он, как и Уотсон, Вайсе, Газри и др., считал, что сознание безостаточно сводится к те­лесной деятельности организма. «Атрибуты психики (ггипа), о которых свидетельствует интроспекция, являются в точном смысле слова атрибутами сложной физиологической организа­ции человеческого тела» (22, 352). Известные опыты Лешли по изучению мозговых механизмов поведения строились по следующей схеме: у животного выраба­тывался какой-либо навык, а затем удалялись различные части мозга с целью выяснить, зависит ли от них этот навык. В итоге Лешли пришел к выводу, что мозг функционирует как целое и его различные участки эквипотенциальны, т. е. равноценны и потому с успехом могут заменять друг друга («Механизмы мозга и интеллект», 1929). Всех бихевиористов объединяла убежденность в бесплодности понятия о сознании, в необходи­мости покончить с «ментализмом». Но единство перед общим противником — интроспективной концепцией — утрачивалось при решении конкретных научных проблем. Уже упомянутые экспериментальные работы верных сподвижников Уотсона свидетельствуют о том, что исходная бихевиористская схема не была прочным монолитом. Так, в пред­ставлении Хантера об отсроченной реакции выявлялась роль установки, предшествующей «открытому» поведению и выра­жающей направленность организма на определенный стимул. Установка вклинивалась между раздражителем и реакцией, ставя под сомнение уотсоновский принцип прямой детерминаци-онной связи между ними. Анализ Лешли мозговых механизмов поведения трудно было совместить с уотсоновским требованием изучать только то, что доступно прямому внешнему наблюде­нию. Уотсон называл мозг «таинственным ящиком», куда психо­логия прячет свои проблемы, чтобы создать видимость их реше­ния. О внутрителесном, считал Уотсон, неизвестно ничего, кроме наблюдаемых внешних реакций на объективно контролируемые стимулы. Хотя в своих декларациях радикальный бихевиоризм отри­цал необходимость обращаться к физиологическим понятиям, фактически они незримо присутствовали в его представлениях о связи стимула и реакции. Эта связь была переводом на другой язык выработанного с помощью физиологических методов по­нятия об условном рефлексе как основе научения. Опыты Леш­ли были направлены против представления о коре больших полушарий как «распределительном щите», где проис­ходит переключение сенсорных импульсов на двигательные пу­ти.

Именно так односторонне (игнорируя введенные И. П. Павловым по­нятия о сигнальности и подкреплении) Лешли интерпретировал павловское учение о высшей нервной деятельности. Он выступил с критикой И. П. Павлова на IX Международном психологическом конгрессе (1929) в присутствии са­мого создателя учения об условных рефлексах. Павлов немедленно ему отве­тил. Он говорил столь темпераментно, что переводчик, не успевая следить за аргументацией, вынужден был ограничиться следующим резюме: «Профессор Павлов сказал нет!» Смысл павловских возражений в дальнейшем был под­робно изложен в статье «Ответ физиолога психологам», где наряду с Лешли был подвергнут критике и Газри.

Увлеченный критикой этой механической картины, Лешли отверг какую бы то ни было локализацию в мозгу механизмов приобретения новых форм реакций. Но тем самым обессмысли­вался поиск физиологических коррелятов поведения, как расчле­ненного и организованного системного образования. В конкретной идейно-научной ситуации 20-х годов опыты Лешли подрывали «атомизм» уотсоновской схемы, предпола­гавшей, будто поведение построено из разрозненных единиц, каждая из которых представляет однозначную связь стимула с реакцией (бихевиористский аналог рефлекторной дуги). Лешли противопоставил уотсоновскому «атомизму» аморфную целост­ность. В дальнейшем он, отойдя от этих воззрений, пришел к учению о серийной и иерархической организации актов поведе­ния. И в экспериментальной работе, и на уровне теории в психологии совершались изменения, приведшие к трансформации бихевиоризма. Система идей Уотсона в 30-х годах уже не была более единственным вариантом бихевиоризма. Распад первоначальной бихевиористской программы гово­рил о слабости ее категориального «ядра». Категория действия, односторонне трактовавшаяся в этой программе, не могла успешно разрабатываться при редукции образа и мотива. Без них само действие утрачивало свою реальную плоть. Образ со­бытий и ситуаций, на которые всегда ориентировано действие, оказался у Уотсона низведенным до уровня физических раздра­жителей. Фактор мотивации либо вообще отвергался (о чем свидетельствуют нападки Уотсона на торндайковский «закон эффекта»), либо выступал в виде нескольких примитивных аф­фектов (типа страха), к которым Уотсон вынужден был обра­щаться, чтобы объяснить условнорефлекторную регуляцию эмоционального поведения. Попытки включить категории обра­за, мотива и психосоциального отношения в исходную бихе­виористскую программу привели к ее новому варианту — нео­бихевиоризму, о котором речь пойдет дальше.

Хотя радикальные бихевиористы претендовали на создание научных прин­ципов переустройства общества, его закономерности ими игнорировались, а социальные влияния мыслились по типу действия физических раздражителей. Так, страстный приверженец бихевиоризма Флойд Олпорт утверждал, что само по себе восприятие испытуемым других людей, занятых той же самой работой, служит для этого испытуемого стимулирующим («динамогенным») фактором.

}