ФУНКЦИОНАЛИЗМ В АМЕРИКАНСКОЙ ПСИХОЛОГИИ

Функционализм — это не школа типа психологических центров в Лейпциге, Корнелле или Вюрцбурге. Это и не теоретическая система, если понимать под таковой вслед за Макгечем «связ­ную и полную, хотя и динамичную, организацию и интерпрета­цию фактов и специальных теорий данного предмета» . Не являясь ни школой, ни системой, функционализм стал од­ним из главных течений американской психологии. Его рожде­ние было эффектом взаимодействия запросов логики развития науки с социальной практикой. Особо обостренная чувствительность к возможности исполь­зовать достижения психологии на практике была характерна для исследователей поведения США, где нараставшие темпы промышленного подъема и обострение капиталистической кон­куренции создавали культ практицизма, предприимчивости и личного успеха. Здесь и сложилось функциональное направление.

Один из его лидеров, Роберт Вудвортс, назвал функциональной психо­логией такую, которая стремится дать возможно более точные ответы на воп­росы: «Что люди делают?» и «Почему они это делают?». По справед­ливому замечанию американских историков, «при такой слабой спецификации границ функционализма это направление будет существовать до тех пор, пока не исчезнет наша лингвистическая привычка спрашивать «как?» и «почему?»».

Его программа определялась задачей — изучить, каким образом индивид посредством психических функций при­спосабливается к изменчивой среде, и найти способы возможно более эффективного приспособления. Структурализм с его стерильным анализом сознания был бессилен решить эту задачу. Но вопреки структуралистской теории быстро развивавшиеся отрасли психологии — тестология, патопсихология, зоопсихология, детская психология и дру­гие— «наводили мосты» между внутренним и внешним, субъ­ективным и объективным. В гуще исследовательской работы шла стимулируемая эволюционно-биологическим подходом пере­ориентация психологической мысли, требовавшая новых теоре­тических форм. Эти тенденции — социальные и научные — и запечатлело функциональное направление. У его истоков стоял Вильям Джемс (1842—1910). Он ро­дился в Нью-Йорке, в обеспеченной семье. Впечатлительный, неуравновешенный, с широкими переменчивыми интересами, он увлекался в юности то искусством, то естественными нау­ками (химией, биологией). Его обучение прерывалось поезд­ками в Западную Европу. (Он часто болел, а отец его придер­живался мнения, что при заболевании нужно не ложиться в госпиталь, а путешествовать.) В 1867 г., будучи в Берлине, он слушал лекции по физиологии и сделал из них вывод, что «психология начинает превращаться в науку» . Идея создания психологии как самостоятельной науки созревала прежде всего в Германии. Именно здесь физиология (в особен­ности физиология органов чувств) развивалась наиболее ин­тенсивно, создавая предпосылки для опытной разработки пси­хических явлений. Напомним, что в этом же 1867 г. во время командировки в Германию Сеченов набрасывает проект «медицинской пси­хологии» и размышляет о постановке психологических опытов. Уже вышли «Элементы психофизики» Фехнера, вундтовские «Лекции о душе человека и животных», классические исследо­вания Гельмгольца о слуховых и зрительных ощущениях. Но Джемса не удовлетворял тот подход к душевным явлениям, который складывался под воздействием психофизики и физио­логического изучения рецепторов. Он обращается к эволюцион-но-биологическому объяснению психического (утвердившемуся первоначально не в Германии, а в Англии). В 1872 г. Джемс становится преподавателем анатомии и физиологии в Гарварде, а через несколько лет читает курс «Об отношениях между физиологией и психологией», руковод­ствуясь «Основами психологии» Спенсера. В этот же период Джемс примкнул к группе молодых «интеллектуалов», образо­вавших в Гарварде «метафизический клуб». Душой клуба был философ Чарльз Пирс. В статье «Как сделать наши идеи ясными?» (1878) Пирс предложил следующий ответ: постройте гипотезы о том, какие эффекты могут вызвать в объекте наши операции над ним. Совокупностью представлений об этих эффектах исчерпывается истинное значение объекта, дается полное понятие о нем.

Пирс предполагал, как отмечает Дж. Миллер, что тем самым преодоле­ваются трудности «британского эмпиризма» берклианского типа. Для Беркли и его последователей значение объекта идентично образу. Но концепция «образа» беспомощна перед проблемой «общих идей», т. е. абстрактных понятий. Значение треугольника, например, не сводится к чувственным представлениям о нем, которые у разных субъектов различны. Чтобы установить значение этого понятия, следует построить ряд гипотез о возможных результатах неко­торых действий: если сосчитать количество углов, образуемых тремя пересе­кающимися прямыми линиями, их окажется три, если сложить градусы этих углов, их окажется 180 и т. п. «При этом, согласно прагматику Пирсу, для значения этого понятия совершенно безразлично, можно или нельзя найти в снаряжении ума абстрактный образ. В 1878 году (год публикации статьи Пирса) сознание все еще расчленялось интеллектуальными потомками Беркли на элементарные ощущения, образы, чувствования. Вклад Пирса в ло­гику имел поэтому потенциально большое значение для психологии» . Это значение состояло в критике взгляда на сознание как «вместилище» обра­зов. Поскольку, однако, никакой позитивной трактовки психологической «ипо­стаси» сознания не предлагалось, открывался простор для концепций, лишав­ших сознание предметного содержания, подменявших умственный образ объекта системой операций. По этому пути пошли сперва Джемс, а затем и бихевиористы.

Пирс полагал, что тем самым удастся преодолеть субъек­тивно-идеалистическую интерпретацию объекта как комплекса ощущений. Ведь за исходное принимались не элементы созна­ния, а практические действия. Действие в отличие от элемента сознания доступно внешнему наблюдению. Каждый может его повторить и проверить, тогда как происходящее в сознании субъекта не способен проследить никто, кроме него самого. Перенос акцента с образа на действие позволял, казалось, выйти за пределы заколдованного круга феноменов сознания. Но это была иллюзия, поскольку само действие мыслилось производным от интересов, гипотез, верований индивида.

Здесь в философском плане отображение реального объекта (образ). подменялось действием, а действие ставилось в зависимость от интересов лич­ности. Поэтому знание субъективировалось — истиной считалось все, что соот­ветствует интересам индивида. Если понятие «работает» в смысле обеспечения этих интересов, то оно является истинным. Мы отмечали, что Пирс, перенося упор с образа на действие, надеялся избежать ловушку субъективизма. Толкование действия Джемсом показало, что поскольку автором действия является заинтересованный субъект, то лишь в контексте учения об общест­венно-исторической практике возможно преодолеть субъективизм в интерпре­тации активности личности. Пирс стремился отмежеваться от Джемса и в этих целях переименовал свою концепцию в «прагматицизм», надеясь, что этот тер­мин «достаточно безобразен, чтобы 'быть похищенным обманным путем».

Подобная субъективистская трактовка действия пронизы­вает все творчество Джемса как в области психологии, так и -в философии, где он выступил одним из лидеров прагматизма (от греч. «прагма» — действие)—идеалистического течения, широко распространившегося в Соединенных Штатах и оказав­шего влияние на функционализм и бихевиоризм в психологии. Оба эти психологические направления утвердили культ действия, созвучный идеологическим запросам капиталистической Америки. В 1890 г. вышли двухтомные «Основы психологии» Джемса. В них психология определялась как естественная, биоло­гическая наука, предметом которой служат «психические (ментальные) явления и их условия». Уже само определение говорило о несогласии Джемса с господствовавшими тогда среди западноевропейских психологов представлениями. Сфера психологических исследований существенно расширялась. Она включала теперь и «условия», т. е. нечто лежащее за преде­лами сознания. Какие условия имелись в виду? Историки вы­сказывают мнение, что Джемс под условиями подразумевал телесную, нервную структуру сознания. «Признание воздейст­вия мозга на сознание — одна из наиболее уникальных особенностей подхода Джемса к психологии». Со­гласно другим авторам, «для него (Джемса) условия означают нервную систему». В этих оценках верно только то, что Джемс неустанно указывал на взаимосвязь психического и телесного, на важность обращения исследова­теля сознания к выводам физиологии. Но во-первых, в те годы это было общим местом в психо­логической литературе. Ведь даже такой бескомпромиссный интроспекционист, как Титченер, полагал, что за ответом на вопрос «почему?» психологу надлежит обращаться к сведениям о нервной системе. Во-вторых, единственно оригинальным фи­зиологическим нововведением Джемса являлось его учение об эмоциях. Однако именно оно показывает, что под «услови­ями», которые включались им в состав психологии, следует по­нимать не только внутрителесные процессы (они остаются предметом физиологического познания), но также явления, представляющие иную, действительно психологическую кате­горию— категорию действия. Учение Джемса об эмоциях, удивившее своей парадок­сальностью, было первоначально изложено в 1884 г. в журналь­ной статье под названием «Что такое эмоция?». Вопреки ка­завшемуся неоспоримым представлению о том, что эмоция служит источником физиологических изменений в различных системах — мышечной, сосудистой и др., Джемс предложил рассматривать ее не как первопричину, а как результат этих изменений. Внешний раздражитель вызывает в организме (мышцах и внутренних органах) пертурбации, которые пере­живаются субъектом в форме эмоциональных состояний. «Мы опечалены, потому что плачем, приведены в ярость, потому что бьем другого». Почти одновременно датский анатом Г. Ланге высказал сходную гипотезу, предположив, что мы обязаны нашим радостям и печалям, нашим несчастливым и сча­стливым часам вазомоторной (сосудистой) системе. И Джемс, и Ланге предлагали своим возможным оппонентам убедиться в справедливости нового воззрения простым способом: вычесть из эмоции все сопутствующие ей телесные реакции. В резуль­тате такой операции от нее ничего не остается. Одновременное появление одних и тех же концепций, вы­двигаемых независимо друг от друга различными авторами,— показатель обусловленности динамики научных идей объек­тивной ситуацией в развитии познания. Пафос выступлений Джемса и Ланге состоял в том, чтобы превратить эмоциональ­ные состояния в объект, доступный естественнонаучному пости­жению.(другие психические феномены — ощущения, восприятия, действия — уже стали к тому времени объектом естественнонаучного анализа.) Решили они эту задачу путем редукции (сведения) субъективно переживаемого к телесному. Их гипотеза носила умозрительный характер *, но в свое время она сыграла роль катализатора новых воззрений на эмоциональные про­цессы. Между тем в поисках телесного механизма «страстей чело­веческих» Джемс лишил эмоции издавна признанной за ними роли могучего побудителя поведения. Он перевел их в разряд явлений, не имеющих отношения к мотивации. Он снял с по­вестки дня поставленный Дарвином вопрос о биологическом (адаптивном) смысле эмоций. Не категория мотивации, а ка­тегория действия владела мышлением Джемса при разработке этой гипотезы.

Первым проверил эту гипотезу экспериментально Ч. Шеррингтон. Он рассекал спинной мозг и нервы вагуса у собак, прерывая связи головного мозга со всеми внутренними органами. После операции у всех животных, не­смотря на отсутствие импульсов, за счет которых Джемс и Ланге относили эмоциональное поведение, наблюдались реакции ярости, страха, отвращения. В дальнейшем другой выдающийся физиолог — ученик Джемса У. Кеннон проверил гипотезу на симпатоэктомированных животных (т. е. животных с удаленным симпатическим отделом нервной системы). Оперированная кошка в присутствии собаки поднимала лапу с выпущенными когтями, издавала угро­жающие звуки, оскаливала зубы. Джемс писал: «Я совершенно не могу пред­ставить себе, что за эмоция страха останется в нашем сознании, если устра­нить из него чувства, связанные с усиленным сердцебиением, коротким дыха­нием, дрожью губ, с расслаблением членов и... с возбуждениями во внутренно­стях» Взглянув на симпатоэктомированную кошку в кенноновской лаборатории, Джемс мог бы убедиться в том, что это животное проявляло аффект страха, не испытывая (из-за удаления симпатических ганглиев) никаких изменений в сосудистой системе, дыхании и других телесных системах. Кеннон, которого многие считали приверженцем теории Джемса — Ланге, выступил с ее крити­кой, противопоставив ей вслед за Бехтеревым (от работ которого он отправ­лялся) гипотезу о том, что субстратом эмоций является таламус (по совре­менным представлениям гипоталамус, или «висцеральный мозг»).

Действие заинтересованного субъекта — такова ось, вокруг которой вращалась вся совокупность психолого-философских воззрений Джемса. Применительно к эмоциям это представле­ние о возможности управлять внутренним через внешнее: при нежелательных эмоциональных тенденциях субъект способен их подавить, совершая внешние действия, имеющие противо­положную направленность. Если, скажем, он разгневан, но производит действия, характерные для человека, который на­ходится в благодушном настроении, его гнев должен пройти. В качестве конечного причинного фактора в новой физиологи­ческой схеме, утверждавшей обратную связь между двигатель­ным актом и эмоцией, выступала древняя «сила воли», не име­ющая оснований ни в чем, кроме как в самой себе. Это же характерно и для другого любимого детища Джемса — учения об идеомоторном акте. Любая мысль пере­ходит в движение, если этому не препятствует другая мысль. Лежащий утром в постели человек не встает сразу же лишь потому, что мысленно подаваемая команда «Встать!» тормо­зится другими представлениями. Гипотеза о прямом переходе идеи о движении в реальное движение возникла в недрах реф­лекторной теории (ее высказал В. Карпентер). Джемс, ставя вопрос о причинах, по которым одна из нескольких идей оттес­няет другие и благодаря этому овладевает мышечным аппара­том, оставляет последнее слово за волевым усилием. Субъект говорит: «Да будет!» — и ему подчиняется «машина тела». На­учной психологии нечего было делать с такой формулой. Попытка Джемса выйти за пределы феноменов сознания и включить в круг научно-психологических объектов несводи­мое к этим феноменам реальное, устремленное к внешней среде предметное действие, не удалась. Она не удалась из-за несов­местимых с принципами научного познания философских уста­новок— индетерминизма и субъективизма. Тем не менее в психологическую теорию вводилась чуждая структуралистам проблема адаптивного двигательного акта, в связи с которой Джемс по-новому подходит к проблеме сознания. Его вдохнов­ляла воспринятая от Спенсера идея о предназначении сознания в выживании вида. Сознание вообще не могло бы возникнуть, если бы не вы­полняло биологически важной функции, не служило инстру­ментом приспособления. Оно бесполезно, когда для приспособ­ления (предполагающего двигательные контакты организма со средой) достаточно наличного запаса реакции (рефлексов, навыков и привычек). Оно вступает в игру, когда возникают трудности адаптации. В этом случае оно начинает выполнять ряд важных работ: фильтрует стимулы, отбирает из них зна­чимые, сопоставляет их между собой и регулирует поведение индивида в новой, непривычной ситуации. Понятие о проблем­ной ситуации и сознании как орудии ориентации в ней стало в дальнейшем ключевым в функциональной психологии (К нему, идя другим, интроспективно-экспериментальным путем пришли вюрцбургцы). Другим аспектом анализа сознания у Джемса являлась становка на то, чтобы соотнести сознание не только с адап-ивным действием, но и со структурой личности. Относя к личности «все, что человек считает своим», Джемс вычленяет четыре формы Я (5е1Г): материальное Я (мое тело, одежда, имущество и т. д.), социальное Я (все, что относится к притя­заниям на престиж, дружбу, положительную оценку со сторо­ны других), духовное Я (процессы сознания, психические спо­собности) и, наконец, чистое Я, или чувство личной идентич­ности, основой которого служат органические (висцеральные и мышечные) ощущения. Тем самым он сделал шаг вперед от чисто гносеологического понимания Я к его системно-психологической трактовке, к его поуровневому ана­лизу. Понятие о социальном Я (которому Джемс отвел в на­меченной им иерархии среднюю позицию) указывало на включенность индивида в сеть межличностных отношений. Эта форма Я определяется, по Джемсу, осознаваемыми мной реакциями других лиц на мою персону. Одним я кажусь де­тям, другим — моим коллегам и т. д. Поэтому у каждого чело­века имеется несколько социальных Я. Все они распадаются на разряды соответственно числу групп, мнением которых я дорожу и в глазах которых стремлюсь утвердиться. Обсуждая вопрос о самооценке личности, о факторах, опре­деляющих чувство собственного достоинства, удовлетворен­ность или неудовлетворенность человека жизнью, Джемс пред­ложил ставшую популярной формулу: самоуважение равно ус­пеху, деленному на притязания. Это означает, что степень са­моуважения ставилась в зависимость от возрастания чис­лителя (успеха) либо от уменьшения знаменателя — уровня притязаний. Иначе говоря, предполагалось, что оценка лич­ностью самой себя будет возрастать как при действитель­ном успехе, так и при отказе от стремлений к нему. Джемс отдавал предпочтение второму пути: «Всякое расширение на­шего Я составляет лишнее бремя и лишнее притязание» . Этот вывод звучал парадоксально в сопоставлении с праг­матическими установками Джемса, с его исходным стремле­нием утвердить культ действия и личного успеха. Однако за внешней парадоксальностью имелась определенная логика. Если успех понимать чисто формально — только как стремле­ние оказаться впереди других, безотносительно к содержанию достигаемых целей, — то ни о каком обогащении личности, ее «расширении» путем практических действий в реальных социальных ситуациях и речи быть не может. И Джемс соот­ветственно этой логике делает вывод о бессмысленности рас­ширения эмпирического социального Я, перенося источник подлинных ценностей личности в область религии .

Прямая связь прагматизма с религией подчеркнута В. И. Лениным. Отмечая реакционность прагматизма, который «превозносит опыт и только опыт... и... преблагополучно выводит изо всего этого бога в целях практиче­ских, только для практики, без всякой метафизики, без всякого выхода за пре­делы опыта», Ленин цитирует Джемса как типичного представителя этого направления.

Эмпири­ческому социальному Я он противопоставляет «особое потен­циальное социальное» Я, которое реализует себя лишь в «соци­уме мира идеального» , в общении со всевышним, с Абсолютным Разумом. «Этот вид личности и есть окончатель­ный, наиболее устойчивый, истинный и интимный предмет моих стремлений» . Речь идет, таким образом, о не­коем особом социальном Я, отличном от эмпирического соци­ального Я с его референтными группами, уровнем притязаний. В своем анализе Джемс выдвинул ряд положений, предвосхи­тивших современные представления об уровне притязаний, о мотиве достижения успеха, самооценке и ее динамике, ре­ферентной группе и др. Что касается личностного уровня, то здесь его мысль поглощал мистический туман, закрывавший горизонты научно-психологического познания. Вместе с тем стремление Джемса трактовать личность как духовную тотальность, созидающую себя «из ничего», оказа­лось в дальнейшем созвучным умонастроениям приверженцев экзистенциализма. «Именно Джемс был тот, кого мы сегодня должны назвать экзистенциалистом»,— утверждает один из американских авторов . Итак, оставаясь в пределах психологии сознания с ее субъ­ективным методом, Джемс придал трактовке сознания новую ориентацию, соотнеся его с телесным действием как инстру­ментом приспособления к среде и с особенностями личности как системы, несводимой к совокупности ощущений, представ­лений и т. п. Это было несовместимо с вундтовской традицией, блестя­щим критиком которой выступил Джемс. Он подчеркивал, что никаких дискретных психических элементов, погоней за кото­рыми в ту эпоху были заняты десятки лабораторий, не суще­ствует, что сознание представляет поток (отсюда оборот: «по­ток сознания»), членить который так же бессмысленно, как «резать ножницами воду». В этот поток невозможно вступить дважды. Эксперимент же предполагает повторение, воспроиз­ведение явлений. Из этого вытекало, что бесполезно экспери­ментировать над сознанием. Традиционная экспериментальная психология оказывалась пустым занятием. Наряду с устойчи­выми («субстантивными») состояниями сознания Джемс выде­лял переходные («транзитивные»). Сознание подобно полету птицы. Обычно психология замечает лишь «остановки в полете» — дискретные чувственные образы или идеи, но не ме­нее важны их обертона. «Однако сколь бы остро и тонко Джемс не критиковал структуралистов, он в понимании сознания как сущности, ко­ренящейся в самом субъекте, стоял на той же позиции. И если в «Основах психологии» он стремился передать динамизм и неповторимость сознания, его жизненную значимость для субъ­екта и т. п., то через полтора десятилетия он задается вопро­сом: «Существует ли сознание?» Так были озаглавлены его ста­тья и доклад на V Международном психологическом конгрессе в Риме (1905). Вопрос этот не был неожиданным. Он следовал из общей логики движения субъективистской мысли. Задолго до Джемса он возник у Авенариуса, обвинившего нормальных людей в «интроекции»— в том, что они вкладывают («интроеци-руют») в мозг все богатство познаваемого мира. Считающееся принадлежностью сознания (чувственные образы), согласно Аве­нариусу, а затем Джемсу, идентично реальным вещам и должно быть возвращено на «свое» место. В воображении субъективного идеалиста независимые от со­знания предметы превратились в комплексы ощущений. Что же тогда осталось на долю сознания, опустевшего после того, как из него оказались изъятыми эти комплексы (образы)? «Транзитив­ные», летучие, беспредметные состояния .

Испытывая неудовлетворенность столь эфемерным остатком, Джемс выдвинул «моторную теорию сознания», в которой моторный акт (переживае­мый в форме мышечных ощущений) выступал как эквивалент изгнанного из сознания образа. Подобно тому как у Джемса в теории эмоций моторный акт (квазидействие) подавил мотив, в теории сознания он подавил образ. Воззре­нию на мир как конструкцию индивида был придан моторно-биологическйй характер. Утверждалось, что в структурах и категориях познания не отра­жается ничего, кроме особенностей нашего биологического устройства.

Вслед за материей исчезло сознание, а с ним и предмет психологии. Таков был итог ложной философской версии, отрицавшей различие между обра­зом и предметом, игнорировавшей отражательную природу со­знания. Эта версия вскоре выступила в облике так называемого неореализма. В психологии же разрушительная работа, проде­ланная Джемсом, готовила почву для учения, потребовавшего покончить с сознаняем как предметом психологии. Нужно различать личное и надличное в пути исследователя. Разочаровавшись в психологии, Джемс оставил ее и на два де­сятилетия погрузился в разработку философии прагматизма. Но выдвинутые им проблемы не исчезли бесследно, так как они не являлись фиктивными. Их унаследовали молодые психологи следующего поколения. Те из них, кто вместе с проблемами вос­принял и Джемсову интерпретацию сознания, образовали функ­циональное направление. Наряду с Джемсом предтечей этого направления принято считать Джона Дьюи (1859—1952). Приобретя в XX в. боль­шую известность как философ и педагог, он начинал свою карь­еру в XIX в. в качестве психолога. Его книга «Психология» (1886) была первым американским учебником по этому пред­мету. Но не она определила его влияние на психологические круги, а небольшая статья «Понятие о рефлекторном акте в психологии» (1896) . В ней он резко выступил против пред­ставления о том, что основными единицами поведения служат рефлекторные дуги. Никто в психологии это представление и не отстаивал. Тем не менее Дьюи требовал перейти к новому пониманию предмета психологии, признать таковым целостный организм в его неуго­монной, адаптивной по отношению к среде активности. Созна­ние— один из моментов в этом континууме. Оно возникает, когда координация между организмом и средой нарушается, и орга­низм, чтобы выжить, стремится приспособиться к новым обстоя­тельствам. В 1894 г. Дьюи был приглашен в Чикагский университет, где под его влиянием формировалась группа психологов, вскоре объ­явивших себя в противовес исследователям Вундта и Титченера функционалистами. Их теоретическое кредо высказал Джеймс Энджелл (1869—1949) в президентском адресе к Американской психологической ассоциации — «Область функциональной психо­логии» (1906). В нем функциональная психология определя­лась как учение о психических (mental) операциях в противовес структуралистскому учению о психических элементах. Операции выполняют роль посредников между потребностями организма и средой. Главное назначение сознания — «аккомодация к новому». Организм действует как психофизическое целое, и поэтому пси­хология не может ограничиться областью сознания. Ей следует устремиться в различных направлениях ко всему многообразию связей индивида с реальным миром и возможно более тесно сблизиться с другими науками — неврологией, социологией, ан­тропологией, педагогикой. Эти общие соображения не представляли ни новой теории (на ее создание Энджелл и не претендовал, утверждая, что функциональная психология представляет собой давнишний под­ход, подорванный структурализмом Титченера), ни новой иссле­довательской программы. Тем не менее они привлекли в Чика­го большое количество студентов, желавших специализировать­ся в области психологии. Сложилась так называемая чикагская школа, из которой вышли десятки американских психологов. Во главе ее после Энджелла стал Гарвей Кэрр (1873—1954). Позиции школы запечатлены в его книге «Психология» (1925). В ней эта наука определялась как изучение психической дея­тельности (теп!а1 асттху) (8, 1). Этот термин, по Кэрру, явля­ется «общим именем для таких деятельностей, как восприятие, память, воображение, мышление, чувство, воля. Психическая деятельность, состоит в приобретении, запечатлении, сохранении, организации и оценке опыта и его последующем использовании для руководства поведением». Что касается методов, то в чикагской школе считалось целе­сообразным применять и интроспекцию, и объективное наблюде­ние (эксперимент трактовался как контролируемое наблюдение), и анализ продуктов деятельности (язык, искусство). Чикагская школа Энджелла — Кэрра являлась научно-образовательной в том смысле, что в ней готовились в большом количестве кадры исследователей. Существенно новых теоретических идей и мето­дов она не выдвинула, открытиями не прославилась. Ее идеи вос­ходили к Джемсу, который экспериментами не занимался и, по собственному признанию, лабораторные занятия ненавидел. В Чикаго шла повседневная эмпирическая работа. Она имела иную направленность, чем в бастионе интроспекционнзма — Корнелле, у Титченера, благодаря чему укреплялось влияние объек­тивного метода, и психология успешно продвигалась в сближав­ших ее с практикой проблемах, таких, как научение, психодиаг­ностика и др. Наряду с чикагской школой к функциональному направлению относят колумбийскую, которую возглавил Роберт Вудвортс (1869—1962). Его главные труды «Динамическая психология» (1918) и «Динамика поведения» (1958). Интересно, что, так же как и Энджелл, он порицал существование в психологии школ, понимая под ними теоретические системы, претендующие на монополию в науке. Не являясь приверженцем ни одной из таких систем, он откровенно относил себя к эклектикам. Перво­начально он занимался физиологией, работал некоторое время (в начале века) в Англии под руководством Шеррингтона. Эти занятия несомненно отразились на его психологических воззре­ниях. В противовес приобретшей в американской психологии в 20-х годах огромную популярность формуле «стимул — реак­ция» (S — R) он вводит в эту формулу важную переменную — организм (вудвортсовская формула: S — О — R). Он разделяет мотивацию и механизмы поведения, а сами механизмы считает, вслед за Шеррингтоном, складывающимися из двух звеньев —подготовительного (установка) и «консумматорного» (завер­шающей реакции, благодаря которой достигается цель). Моти­вация активирует механизм, приводит его в действие, но, когда потребность удовлетворена, применение механизма как тако­вого может приобрести мотивационную силу. То, что было сред­ством, превращается в цель. Приведенные положения Вудвор-тса вели от неопределенной трактовки действия как функции сознания к конкретно-научной разработке этой категории. Они не утратили значения и в современной психологии. Функционализм стремился рассмотреть все психические про­явления под углом зрения их приспособительного, адаптивного характера. Это требовало определить их отношение к условиям среды, с одной стороны, к потребностям организма — с другой. Понимание психической жизни по образцу биологической как совокупности функций, действий, операций было направле­но против механической схемы структурной психологии, видев­шей свою задачу в том, чтобы членить сознание до его послед­них элементов и структур. Ни отношение психических функций к организму, ни их отношение к среде не интересовало струк­турную психологию, относившую организм только к физиоло­гии, а среду только к физике. Функциональная психология рассматривала проблему дейст­вия под углом зрения его биологически адаптационного смыс­ла, его направленности на решение жизненно важных для инди­вида проблемных ситуаций. Но в целом функционализм (как в «чикагском» варианте, так и в «колумбийском») оказался теоретически несостоятельным. Понятие «функция» в психоло­гии (в отличие от физиологии, где оно имело прочное реальное основание) не было продуктивным. Оно не являлось ни теоре­тически продуманным, ни экспериментально обоснованным, и справедливо отвергалось как отравляющее психологическое по­знание древним телеологизмом. Ведь под функцией понимался исходящий от субъекта акт (восприятия, мышления и др.), из­начально направленный на цель или проблемную ситуацию. Детерминация психического акта, его отношение к нервной си­стеме, его способность регулировать внешнее поведение — все это оставалось загадочным. В атмосфере нараставшей слабости функционализма зарож­дается новое психологическое течение. На смену американскому функционализму приходит бихевиоризм.
}