Психологическая мысль в условиях феодального общества

Психологическая мысль в условиях феодального общества была скована диктатом церкви — христианской и мусульман­ской. И все же крайне односторонним был бы вывод о том, что «тысячелетняя ночь» средневековья являлась периодом беспро­светного невежества и мракобесия, полного отсутствия пробле­сков свободного поиска. Там, где развитие производительных сил, ремесла, экономических связей пробуждало потребность в опытном познании реального мира, появлялись и новые пси­хологические идеи. Важным соединительным звеном между античностью и Но­вым временем явилась арабоязычная культура. Выдвинутые ее лучшими представителями идеи о том, что природа не сотво­рена, но вечна (совечна божеству), что ее законы не изменя­ются произвольно, что душа обусловлена деятельностью тела, что ее бессмертие в качестве индивидуальной сущности невоз­можно и др., были не совместимы ни с Кораном, ни со священ­ным писанием. Целостная нерелигиозная теория психических явлений, по­добная теориям античности, в тех исторических условиях вы­двинута быть не могла. Тем не менее уже не в плане теории, а на категориальном уровне происходили важные сдвиги, роль которых может быть в полной мере оценена, если учесть по­следующие события, связанные с переходом от аристотелев­ской трактовки психики к причинно-механистической. Этот пе­реход, получивший теоретическое осмысление через несколько столетий в учениях о психической деятельности великих мате­риалистов XVII в. (включая материалистическое учение Де­карта-физика), подготавливался исподволь. Никакой существенно новый шаг вперед не возможен без ассимиляции достижений предшествующего уровня; чтобы со­вершить этот шаг, нужно сберечь уже добытую информацию. Арабоязычные и усвоившие итоги проделанного ими латиноязычные авторы начинали свой путь там, где оборвалась ли­ния античной мысли. Если бы исчезли интеллектуальные бо­гатства античной культуры, арабоязычная наука, так же как и западноевропейская, должна была бы — может бытыпо сокра­щенной или видоизмененной, но по своим основным констан­там той же схеме — повторить путь, пройденный древними греками. К счастью богатства античной мысли сохранились. Постепенно благодаря естественнонаучным тенденциям жиз­недеятельность организма (в том числе определенная группа се психических форм) стала трактоваться как независимая от регуляции со стороны души. Обращение при исследовании зрительных восприятий к за­конам оптики переключало мысль с биологической колеи на физико-математическую. Использование схем и понятий оптики для объяснения того, как строится изображение в глазу (т. е. психический феномен, возникающий в телесном органе), ста­вило физиологические и психические факты в зависимость от общих законов физического мира. Эти законы в отличие от не­оплатонической спекуляции по поводу небесного света, излуче­нием (эманацией) которого считалась человеческая душа, прохо­дили эмпирическую проверку (в частности, путем использова­ния различных линз) и получали математическое выражение. Трактовка живого тела (по крайней мере одного из его орга­нов) как среды, в которой действуют физико-математические законы, была принципиально новым подходом, которого не знала античная наука. Опираясь на оптику, передовые мыслители и естествоиспы­татели (Ибн аль-Хайсам, Гроссетест, Р. Бэкон) преодолевали телеологический способ объяснения. Движение светового луча в физической среде зависит от свойств этой среды, а не на­правляется заранее данной целью, как это предполагалось в отношении движений, совершающихся в организме (напом­ним, что субстратом органической активности считалась целе­сообразно действующая пневма). Новый способ мышления в естествознании изменял характер трактовки психических явлений. Но однажды утвердившись, этот способ как более совершенный, более адекватный природе явлений уже не мог исчезнуть. Напротив, под его власть под­падала одна область явлений за другой. Мы сталкиваемся здесь со своеобразной формой детерминистского объяснения психики. Это уже не античный предмеханистический, но вместе с тем еще и не механистический детерминизм. Его можно было бы назвать «оптический», поскольку его схема отразила про­цессы, сложившиеся при изучении законов оптики, подобно тому как для механистического детерминизма опорными слу­жили принципы другого раздела физики — механики. «Оптиче­ский» детерминизм подготовил почву для механистического и, несомненно, оказал на него влияние. Понятие о рефлексе, ставшее, как известно, краеугольным камнем детерминистской трактовки поведения, принято счи­тать кристаллически ясным воплощением принципа механисти­ческого детерминизма. Между тем это понятие запечатлело влияние «оптического» детерминизма, о чем свидетельствует этимология термина. Рефлекс означал отражение, совершаю­щееся по типу отражения светового луча от поверхности. Именно таким представлялся рефлекс родоначальнику этого поня­тия— Декарту. Продолжавший в том же XVII в. линию Де­карта известный английский невролог Т. Виллис считал, что носителем нервного процесса являются «анимальные частицы», природа которых сходна с природой света. Распространяясь по нервам, подобно лучам, они отражаются и преломляются средними частями мозга, напоминающими систему оптических зеркал. Итак, психологические учения средневековья подготовили представления, направляющие научные искания психолога новейшего времени. Учение таджикского философа и врача Ибн-Сины о воздействии психических (аффективных) состоя­ний на глубинные органические процессы, учение о «бессозна­тельных умозаключениях» арабского физика и физиолога Ибн аль-Хайсама, предположение Дунса Скота о том, что мыш­ление есть свойство материи, знаковая теория ощущений (в ту эпоху утверждавшая материалистический подход) и «бритва» Оккама — все это были концепции, которых еще не знала ан­тичность. Для новой психологии они имели не реликтовый, а рабочий смысл. Они не смогли бы, пройдя через столетия, его сохра­нить, если бы не запечатлели определенные грани психической реальности, впервые выступившие в эпоху средневековья. Стало быть, нельзя трактовать эту эпоху как полосу, в густом мраке которой исчезли сокровища античности, вновь засверкавшие в свете развеявшего мрак Возрождения. Достижения и проблемы психологических учений средневековья принесли но­вое по сравнению с античностью, став необходимой предпо­сылкой последующего развития позитивного знания о человеке. В период феодализма под пластами чисто рассудочных построений, чуждых реальным особенностям психической дея­тельности, назначение которой теократия учила видеть в том, чтобы готовиться к неземной, «истинной» жизни, бил ключ но­вых идей, обращавших мысль к опытному познанию души и ее проявлений. В противовес принятым схоластикой приемам выведения отдельных психических явлений из сущности души и ее сил, для действия которых нет других оснований, кроме воли божьей, складывалась другая методология, сердцевиной кото­рой являлся опытный и детерминистский подход. Социально-экономический прогресс обусловил укрепление, а затем и окон­чательное торжество этого подхода в следующий исторический период.
}