Систематология

Датский психолог К. Мадсен, исходя из необходимости подвергнуть научному анализу саму науку, пред­ложил разработать сравнительное учение о психологических те­ориях, названное им «систематологией». Под «теорией» вслед за шведским философом Г. Гёрнебомом он понимает «научный текст», или «рассуждение» (письменное и устное), а под «метатеорией»—теоретический анализ этого текста. В ор­ганизации текста выделяется несколько уровней, или страт: а) дескриптивная (описательная), б) гипотетическая (объясни­тельная) и в) метастрата, которая включает суждения исследо­вателя (автора текста), о том, что такое знание, истина, метод, модель и т. п., а также его представления о корреляциях между психическим и телесным. Разделив научный текст на эти страты, «систематолог» вычисляет «коэффициент гипотетичности», т. е. соотношение между чисто теоретическим составом научного текста и содержанием, доступным прямой эмпирической про­верке. Мадсен предполагает, что с помощью этой методики может быть оценено такое важнейшее свойство теории, как ее «объяснительная сила». В основу «систематологии» Мадсен положил постулат об «экономии мышления» — это ложное позитивистское убеждение в том, что «непосредственно наблюдаемое» составляет реаль­ное, истинное содержание научного знания. Исходя из этого постулата, Мадсен отдает предпочтение теориям, имеющим наи­меньший «коэффициент гипотетичности». Например, теория нео­бихевиориста Халла, имеющая, по подсчетам Мадсена, «коэф­фициент гипотетичности» 0,30, значительно более эмпирична и менее спекулятивна, чем теория необихевиориста Толмена (в ней указанный коэффициент равен 1,43). Он разработал программу для вычисления ценности психологических теорий на компьюте­рах. Но видимость математической точности и объективности «систематологического» анализа, его мнимой независимости от вкусов и пристрастий историка лишь маскирует его коренные изъяны, обусловленные позитивистской методологией.
}

Схема Брунсвика

В работе «Концептуальный фокус некото­рых психологических систем» Эгон Брунсвик предложил клас­сификацию основных психологических концепций, исходя из общей схемы «организм и его окружение». Брунсвик Эгон (1903—1955) —венгерский психолог, с 1937 г. — профес­сор в США, основные экспериментальные исследования относятся к области константности зрительного восприятия. Развил положение о том, что законы психологии носят вероятностный характер и должны учитывать «человеческую экологию», т. е. своеобразие среды, в которой совершается действие. Теорию Брунсвика иногда называют «пробаблистским функционализмом». Главные компоненты этой схемы следующие: с — отдаленное прошлое организма; в — физические тела, которыми манипули­рует организм (или дистальные стимулы, т. е. объекты среды, находящиеся на известном расстоянии от организма); а — про­ксимальные стимулы (раздражители, которые приходят в непо­средственный контакт с рецепторами); О — организм; А — про­ксимальные реакции (мышечные движения); В — дистальные эффекты реакций, т. е. изменения, производимые организмом в среде; С — отдаленные последствия деятельности. Эту общую схему Брунсвик соотносит с отдельными истори­чески сложившимися направлениями. Структурализм (концеп­ция, считающая задачей психологии выявление основных эле­ментов сознания и структурных связей между ними) и гештальтизм (концепция, трактующая сознание как преобразование целостных «полей») ограничиваются отношением «проксималь­ные стимулы — организм». «Классический» бихевиоризм (счита­ющий предметом психологии двигательные реакции на стимулы) ограничивается связкой «проксимальные стимулы — прокси­мальные реакции (а — Л)». Фрейдизм сосредоточивается на за­висимости организма от его отдаленного прошлого (с — О), функционализм — на отношении объектов среды к операциям с ними (в—А). Исходя из этой схемы, Брунсвик отметил, что каждая из перечисленных теорий — один из фрагментов целост­ного процесса. Она абсолютизирует свои представления и пре­вращает их в единственный предмет психологии. Однако для анализа истории психологического познания схема Брунсвика непригодна: причин генезиса и распада теорий она не ра­скрывает.
}

Концепция «предписаний»

Приняв куновские критерии пара-дигмальности, Роберт Уотсон отнес психологию к предпарадиг-мальным наукам, поскольку она не выдерживает испытание этими критериями. Вместе с тем он предпринял попытку найти в структуре и динамике психологического познания некоторые инварианты (контрастирующие пары-диады), предписывающие исследователям их методологическую ориентацию . Детализация списка «диад» не спасает исходную концепцию Уотсона от слабых сторон, обусловленных тем, что пары рас­сматриваются как внеисторические по своему содержанию и внеположные предметному развитию психологии. Любая из пар может быть понята только в конкретно-историческом контексте. Такие, скажем, «предписания», как «детерминизм», «объекти­визм», «механизм», приобретали совершенно различный смысл в системе идей французских материалистов или Сеченова, Леба или современной кибернетики. Поэтому подобные «диады» ни сами по себе, ни в сочетаниях не образуют «матрицу», которая позволила бы упорядочить исторический материал соответст­венно особенностям его действительной динамики и логики.
}

Парадигмальный подход

В книге «Структура научных рево­люций» Кун представил привлекшую к себе широкое вни­мание схему закономерного движения научных идей, соглас­но которой в этом движении имеются различные периоды. На ранних стадиях (предпарадигмальный период) между отдель­ными исследователями нет общего согласия по поводу границ, проблем, методов, основных понятий изучаемой ими области. Но когда наука достигает высокой степени зрелости, склады­вается парадигма как «общепринятый образец актуальной научной практики». Парадигма, согласно Куну, достаточно сильна, чтобы пленить на длительное время умы ученых, отвле­кая их от поиска альтернативных направлений. Вместе с тем она достаточно открыта, чтобы в ее пределах шла обычная для «нормальной науки» работа — решение «кроссвордов», задавае­мых природой. Парадигма включает законы, теоретические выводы и спо­собы их приложения к новым задачам. До поры до времени все работающие в данной науке следуют принятой парадигме как единственно возможной. Не совместимые с ней факты (факты-аномалии) либо вообще игнорируются, либо «рационализи­руются»— подстраиваются под ее каноны. Однако эти факты в конце концов ее расшатывают и создают ситуацию кризиса. Наступает нечто подобное предпарадигмальному периоду: разно­гласия школ, столкновения несовместимых теорий и т. п. Эпоха «нормальной науки» кончается. Происходит революция, и воца­ряется новая парадигма. Представление о парадигме у Куна нераздельно связано с представлением о научном сообществе, единство которого удерживается именно благодаря ей. Появле­ние же школ и систем, согласно Куну, показатель распада как сообщества, так и парадигмы. Д. Палермо, приложив куновский анализ к психологии, вы­сказал мнение, что ее исторический путь определили две пара­дигмы — интроспекционистская и бихевиористская. Переход от одной к другой означал научную революцию. Сейчас бихевио­ризм в состоянии кризиса. На очереди его замена другой пара­дигмой. Наиболее вероятный претендент «парадигма Хомского». Возражая против такой интерпретации новейшей истории психологии, Л. Брискман указывает, что ни интроспекционизм, ни бихевиоризм не являлись «общепризнанным научным дости­жением», не служили моделями исследовательской практики для психологов. За признание психологии «парадигмаль-ной наукой» высказались М. Маркс и В. Хиликс. Они допус­тили, что в этой науке одновременно действует несколько пара­дигм, среди которых, как они полагают, наиболее сильной в наши дни становится парадигма «оперантного обусловлива­ния» американского бихевиориста Скиннера. Идея о сосуществовании в одну эпоху нескольких парадигм разрушает принятый авторами куновский образ «нормальной науки» и само понятие о парадигме. Смысл этого понятия в том, чтобы выделить образец деятельности, сплачивающий всех ис­следователей в одно общество. Куновская концепция, вызвавшая широкий резонанс в историко-научных исследованиях, справедливо подвергалась критике за отщепление внутренней логики развития науки от воздейст­вующих на нее социально-экономических факторов, а также за отрицание преемственности между различными стадиями в ста­новлении научного знания.
}

Психологические системы как «супертеории»

В развитии психологии имеется одна особенность, побудивший историков ввести в описание этой науки наряду с характеристикой ее фактов и теорий понятие о системах. Психологические системы трактуются как «супертеории». Их возникновение ряд авторов сиязывает с теоретической незрелостью психологии. «Наука воздерживается от спекуляций, которые не были бы пронизаны и упрочнены фактами. Но в науке психологии в целом недоста­точно фактов, чтобы образовать «единую прочную систему»»,— писала в 1933 г. американский психолог Эдна Хайдбредер. Про­цитировав через 40 лет это суждение, американские психологи Мельвин Маркс и Вильям Хиликс отмечают, что оно все еще остается в силе. По мнению этих авторов,' функция системы — «директивная»: система указывает психологу, с какими объек­тами и какими методами ему работать. Сама по себе характеристика систем как «супертеорий» является сугубо описательной и не раскрывает ни их происхож­дения, ни их роли в прогрессе научно-психологического позна­ния. Понятие о системе соотносится с понятием о школе как объ­единении ученых, следующих предписаниям этой системы в про­тивовес другим школам или научному сообществу в целом. Конфронтация альтернативных концепций необходима для нор­мального роста науки. Однако в ситуации противостояния систем каждая из них утверждала свой особый предмет иссле­дования и свой способ его разработки. Тем самым утрачива­лось единство изучаемой области. Нельзя было более говорить о психологии в единственном числе. «Психологии 1925 года», «Психологии 1930 года» — так назывались изданные Марчесоном книги. В ту пору было много психологии и число их продолжало расти. Столь необычная картина, казавшаяся свойственной одной только психологии, утратила видимость уникальности после того, как американский историк физики Томас Кун выдвинул учение о парадигме.
}

«Контекстный» подход

Многие факты (например, одновре­менное открытие какого-либо феномена или закона несколькими исследователями независимо друг от друга, факт «преждевремен­ных открытий», т. е. открытий, получивших признание лишь в следующую эпоху, и др.) говорят о том, что ход научных идей подчинен объективной закономерности, что отдельный уче­ный—представитель своего времени, он ограничен в своих творческих порывах «интеллектуальным климатом» своей эпохи. Открытие не может произойти без подготовивших его идей. Оно также не может оказать влияние на научный прогресс без бла­гоприятной для его восприятия социальной и культурной атмо­сферы. Какова же в таком случае функция отдельных личностей, именами которых принято обозначать теории (трехкомпонент-ная теория цветного зрения Юнга — Гельмгольца), открытия (открытие Павловым закономерностей образования условного рефлекса), школы (структурная школа Титченера), направле­ния (фрейдизм) и т. д.? Один из главных сторонников «контекстного» подхода, аме­риканский психолог Э. Боринг, считает, что история науки должна придерживаться взгляда, высказанного Львом Толстым, который в «Войне и мире» назвал великих людей «рабами исто­рии». Их имена лишь ярлыки, нужные для того, чтобы разли­чать эпохи, школы, направления, важные исторические эпизоды. По мнению Боринга, «контекстный» подход позволяет утвердить применительно к эволюции познания принцип детер­минизма как незыблемый постулат любого объяснения, претен­дующего на научность: «контекст», «дух времени», а не личность порождает и определяет движение научной мысли. Другой американский психолог, Шульц, считает, что оба подхода к историческому процессу—«персоналистский» и «кон­текстный» («натуралистский»)—дополняют друг друга. «Исто­рия не оставляет сомнений в том, что имеются великие люди, но имеются также и великие события. Оба ряда переплетаются и влияют друг на друга. Представляется, однако, что дух вре­мени играет более важную роль, ибо, каким великим ни был бы человек, если он слишком далеко отстоит от климата времени, он и его прозрения погибнут безвестно» . Концепция «контекста» не имеет серьезного объяснитель­ного значения из-за неопределенности ее основных понятий: «интеллектуальный климат», «дух времени», «социокультурная атмосфера», «психосоциальная матрица» (Боринг считает, что вместо термина «дух времени», предложенного Гёте, целесообразно применить оборот: «психосоциальная матрица». «Общая сцена научного действия — психосоциальная матрица»). Она не выводит за пределы констатации того, что научное достижение коррелирует с социально-психологическими обстоятельствами, к которым Бо-ринг относит следующие: взаимодействия между людьми, между мыслителем и его воспоминаниями, навыками его ума. Обращение к столь неопределенным детерминантам не продви­гает нас вперед ни в понимании движущих сил развития науч­ной мысли, ни в понимании ее объективной исторической логики. Ведь смена одного контекста другим не влечет за собой исчезновения научного результата, имеющего основания также в свойствах самого знания, объясняемых теорией отра­жения. Неудовлетворенность «контекстным» подходом породила по­пытки найти другие способы интерпретации истории психоло­гического познания. Смысл этих попыток сводится к выявлению его стабильных регуляторов. Принцип «контрастирующих пар». Первые попытки открыть общие линии в движении психологических идей выразили схемы, согласно которым этому движению свойственна полярность. Воспользуемся термином, предложенным американским истори­ком Робертом Уотсоном, и назовем такую трактовку принципом «контрастирующих пар». Предлагались разнообразные «списки диад». Г. Мёрфи, на­пример, характеризует различие между общим обликом психо­логических исследований в 10—20-е годы нынешнего столетия по четырем «контрастирующим парам»: «структура — функция», «часть — целое», «качественное — количественное», «экспери­ментальное— генетико-статистическое», утверждая, что в 10-е годы доминировал первый член антитезы, в 20-е — второй (36). Проанализировав американские психологические журналы за 50 лет, Д. Брунер и Г. Олпорт обобщили материал в «диадах»: «рациональное — эмпирическое», «телеологическое — механиче­ское», «качественное — количественное» и др. Они сделали вы­вод, что главная тенденция состоит в возрастающем удельном весе второго термина каждой пары. Несколько позже, вновь обсуждая вопрос о психологических «антиномиях», Ол­порт разделил все теории на две группы: а) следующие прин­ципу детерминизма (бихевиоризм, кибернетика, учение об условных рефлексах, ортодоксальный психоанализ и др.) и б) акцентирующие ориентацию личности на свое будущее (пер­сонализм, экзистенциализм, феноменология, учение об уровне притязаний, самоактуализации и др.). За этим стоит «диада»: «детерминизм — телеология». От принципа «диад» отправлялся также Р. Уотсон в своей концепции «предписаний», которой мы дальше коснемся.
}

«Персоналистский» подход

Поскольку научные гипотезы, открытия, заблуждения имеют авторов, имена которых сохра­няет история, сложилось мнение, будто последней причинной инстанцией в развитии науки являются воля и разум («вспышки гения») отдельных личностей. Влияние этой концепции, восхо­дящей к Карлейлю с его «культом героев», сказалось и на историко-психологических работах. Однако даже те, кто говорит о «великих психологах» (вышедшая тремя изданиями книга американского историка Р. Уотсона называется «Великие психологи от Аристотеля до Фрейда»), пыта­ются выяснить обстоятельства, которые обусловили их величие, в не ограничиваться общим, бессодержательным представле­нием о спонтанном генерировании идей.
}